Джульетта сделала глубокий вдох, заставив себя говорить тише. Чем больше она вопила, тем больше ее родители щурили глаза, и она боялась, что скоро они перестанут ее слушать. Но спор еще был не окончен. У нее все еще оставался шанс убедить их в том, что они не правы.

– Вы оба всегда говорили, что власть принадлежит народу, – сказала Джульетта, стараясь говорить спокойно. – Что Алая банда распалась бы, если бы Баба не сделал так, чтобы обыватели гордились быть ее частью. И что же, теперь мы позволяем их убивать? Позволяем гоминьдановцам истреблять всех, кого они подозревают в связях с профсоюзами? Мы были равны…

– Ты хочешь сказать, – холодно перебил ее господин Цай, – что предпочитаешь вернуться к тому времени, когда Белые цветы взорвали наших слуг?

Джульетта отшатнулась. Ее грудь словно сжали железные тиски, ей казалось, что в легких не осталось кислорода.

– Это не то, что я хочу сказать. – Она сама не понимала, что именно хочет сказать, но знала одно – все это неправильно. – Но мы не опускаемся до резни. Мы не опускаемся до приказа об убийствах.

Ее отец отвернулся, но мать продолжала смотреть на нее.

– Чему я учила тебя, – прошептала госпожа Цай. – Разве ты не помнишь? Власть принадлежит народу, но верность превратна и переменчива.

Джульетта с усилием сглотнула. Такова уж была Алая банда. Они сказали «да», когда иностранцы потребовали заключить с ними союз. Они сказали «да», когда политики потребовали вступить с ними в союз, предпочтя выживание всему остальному. Кому есть дело до ценностей, когда пишут книги по истории? Какая разница, если в конечном итоге авторы все равно все перепишут?

– Я прошу вас. – Джульетта упала на колени. – Отмените Белый террор, потребуйте, чтобы гоминьдановцы прекратили убийства, потребуйте, чтобы членов банды Белых цветов отделили от коммунистов. Мы не имеем права уничтожать простых людей. Это нечестно…

– Что ты вообще знаешь о честности?

Джульетта потеряла равновесие, упав на бок и растянувшись на ковре. Она могла бы посчитать на пальцах одной руки, сколько раз ее отец повышал на нее голос. Но теперь он кричал так громко, что это казалось чем-то нереальным. Даже госпожа Цай часто заморгала, прижав руку к вороту своего ципао.

Джульетта пришла в себя быстрее, чем ее мать.

– Все, чему ты научил меня, – начала она и встала. Ее платье собралось в складки вокруг ее коленей. – Все, что касается нашего единства, нашей гордости…

– Я не желаю этого слушать.

Джульетта выпрямилась в полный рост.

– Если вы ничего не предпримете, то это сделаю я.