— Может, хватит мне выглядеть, как стереотипная ведьма, — пояснила Шноррел. Она снова разглядывала свою тень, беспокоясь, не слишком ли растолстела на бесплатных закусках. Вроде не слишком.

Костик с Томасом обсуждали тёмные таинства. Существует предубеждение, что такие беседы ведутся в сыром склепе при свете засунутых в чьи-то глазницы свечей — но нет, эта пара с мехом домашнего вина сидела в весеннем дворике, где чирикали птицы и зеленела сныть. Разговор их мистическим образом переходил с пятого на десятое.

— Представляешь, гадатель один мне лет пять назад напророчил… — говорил Мардармонт, уже слегка пьяный. — Ох, чума! Не помню катрен целиком, но там было о том, что однажды я смущу и луну, и солнце… Я-то думал, это о моей привычке разгуливать голышом, а оно же, оказывается, про банды наёмников было!

— Беда с этими предсказаниями, — отозвался Констанс. — Не поймёшь их, покуда не сбудутся… А чего ты так смотришь, Томас?

— Мне с практической точки зрения интересно, Констанс… Ты же весь такой костяной? Типа, всюду? Серьёзно?

Изваров что-то ему объяснял, водя в воздухе пальцами.

У ходячих покойников кончилась движущая энергия. Уже к вечеру они просто попадали и окоченели. Ополченцы убирали их со стен, чтобы с честью похоронить, как невольных спасителей города.

— Теперь ясно, как уделали роггардских чернокнижников: у их игрушек завод кончился! — острил Кэррот. Самому Мардармонту энергии было не занимать — последний некро-романтик с утра шлялся по Йуйлю, напевая пронзительным голосом:

— Он как будто нарисован шилом на спине — этот город сумасшедший, нравится он мне! Здесь прохожих заставляют верить в чудеса, мглистый ужас заливает кровью небеса! — и в припеве вопил: — Я не знаю, где ещё в твоём скелете есть такая же плюсна…

Растроганный Костик даже сказал, что напрасно считал чудовищными стихи Гаврилы Дануева. Они выпили вина, а потом Олясин оставил товарищей, ускользнув на прогулку со встреченной вчера на празднике девушкой. С утра он и побрился, и отдал в экстренную починку видавший виды дублет — уж больно она ему приглянулась. Девица работала в мастерской своего дяди, известного резчика по дереву, и её тонкие руки были в шрамах случайных порезов, но ранимой она не выглядела. Наоборот — в серых глазах Кэрроту мерещился отблеск металла. Игривый и грозный. Стройный стан, длинные волосы, спокойные манеры и ехидная улыбка в ответ на поток куртуазных словес — всё казалось ему примечательным. Что-то было в ней важное, ценное, недоступное. Боль недавних ран позабылась. Они вместе гуляли до вечера, и он хвастался приключениями, а она рассказывала о жизни в Йуйле, о мастерской резчика, о походах за травами в Крульские горы, о рассветном тумане над зелёным лугом, породах деревьев и о том, что означает старинное слово гзымьзумбь.