— Вам удалось что-то выяснить? — спросила она.

— Возможно.

— Что?

Я пожал плечами.

— Скажите мне! — внезапно закричала она.

Ее глаза вспыхнули, бледное лицо утратило прежнее спокойствие, непрестанно искажаясь какой-то незнакомой мне ненасытной страстью.

— Что вам удалось обнаружить?

— Мы ничего не узнаем, — холодно ответил я, — пока, как я уже сказал, не отправимся в синагогу.

Миледи встретила мой взгляд, и довольно долго ни один из нас не говорил ни слова. Потом она едва заметно повела плечом, а по ее лицу пробежала тень усталости.

— Очень хорошо, — согласилась она и крепко прижала книгу к груди, — пойдемте.

Ловелас сделал паузу. Его губы тронула полунасмешливая улыбка.

— Я не знаю, чего мы ожидали. Как только мы вошли в синагогу, раввин привел нас не в хранилище древних бумаг и не в какое-то опасное, тайными силами населенное место, а к старухе, прикованной к постели. Ее лицо каким-то непонятным образом еще хранило следы увядшей в незапамятные времена красоты, но разум, казалось, почти покинул ее, прихватив с собой и слух. Раввин, должно быть, прочитал мои мысли по выражению лица, поэтому улыбнулся мне, направляясь к постели пожилой женщины.

— Это Джемайма, — сказал он, придвигая к постели стул, — внучка раввина Льва и племянница раввина Самуила.

На лице Миледи я увидел словно отраженную в зеркале вспышку своего собственного интереса.

— Значит, вы полагаете, — спросила она, подходя ближе к постели, — что они могли научить ее читать таинственную рукопись?

— По правде сказать, — ответил раввин, — я не очень-то в это верю. И все же из всех, кто знал раввина Льва, в живых осталась только Джемайма.

Он склонил голову в молчаливой молитве, потом потянулся к книге. Однако Миледи не пожелала выпустить ее из рук и ревностно оберегала, даже когда переворачивала страницы и раскладывала на постели. Джемайма продолжала смотреть перед собой, словно совершенно не осознавала присутствия книги рядом с ней, а потом положила трясущуюся руку на раскрытые страницы. Она опустила на них взгляд, и ее губы стали шевелиться. Какое-то короткое мгновение я чувствовал прилив надежды, но потом старуха моргнула и отрицательно покачала головой, продолжая бормотать себе под нос непонятные слова. Миледи захлопнула книгу, и я увидел гримасу неистовой ярости и горького отчаяния, застывшую на ее красивом лице.

Я тут же вспомнил, что раввин Лев рассказывал о том, что его тоже когда-то охватило отчаяние, а именно в тот момент, когда он тоже потерял веру в то, что сможет прочитать книгу. И словно по волшебству в один жаркий день после полудня — возможно, в этой самой комнате, где мы сейчас собрались — от его отчаяния не осталось и следа при появлении ребенка, его внучки. Я повернулся к раввину.