— Вы говорили мне о книге, о той книге, где раввин Лев предсказал мое появление.

— Да…

— Можете вы найти ее?

Он бросил на меня удивленный взгляд, потом слабо улыбнулся.

— В этом нет необходимости.

Он сунул руку под мантию, достал тоненький томик в кожаном переплете и протянул его мне. Я жадно выхватил у него книгу и стал быстро перелистывать страницы, пока не дошел до той, которая была заложена цветком. Он все еще был в книге. Какое-то мгновение я сидел, словно окаменев и не отрывая от цветка взгляда, потом осторожно протянул томик Джемайме. Она взяла его, нахмурилась, тоже опустила глаза и уставилась на цветок.

— Я помню… — внезапно заговорила она и зажмурилась, чтобы стряхнуть слезу. — Я помню тот день, когда сорвала этот самый цветок.

Она поднесла его к носу.

— Запах давно пропал.

Слезы ручьем потекли из ее глаз, она стала вытирать щеки и в тот же миг внезапно рассмеялась.

— Я помню, — заговорила она снова, кивая головой. — Я отдала его дедушке. Да. Моему дедушке.

Она закашлялась, потом снова засмеялась.

Я бросил взгляд на Миледи. Она ответила медленным кивком головы, словно только что начала понимать, потом разгладила страницы книги и снова дала ее Джемайме. Старуха уронила томик, который держала в руках, и цветок рассыпался на мелкие кусочки, которые разлетелись по воздуху розовой пылью. Но Джемайма, казалось, даже не заметила этого, потому что все ее внимание было обращено теперь на книгу, на ее магические, недоступные пониманию знаки. Я видел, как ее глаза удивленно расширились, потом лицо внезапно озарилось бледным серебряным блеском, который шел, казалось, из каких-то неведомых глубин. И в тот же миг я услыхал тяжелый выдох Миледи, а затем свистящий, победный вдох. Я видел искры в ее глазах и понял, что она уже вцепилась в мысли Джемаймы. Внезапно Миледи тихо застонала и закрыла глаза, потом снова открыла, и мне показалось, что их золото охватил пожар. Она торопливо потянулась к книге.

— Да, — тяжело дыша, заговорила она, опуская взгляд на рукопись. — Да, Ловелас, теперь я могу читать ее!

— Я рад, — ответил я, заставив себя улыбнуться.

Не прекращавшаяся боль в животе выплеснулась громадной волной, которая поглотила всего меня. Она окунула меня в густой тяжелый туман, комната поплыла перед глазами… Я почувствовал, что падаю на пол.

Сквозь кроваво-красные волны боли, сокрушавшие все мое нутро то в одном, то в другом месте, то сразу в нескольких местах, я смутно осознавал свое состояние, хотя и не мог знать, как долго это продолжалось. Я потерял счет часам, ощущение времени и места растворилось в непреходящей боли. Время от времени, словно мелькание призраков в сплошном тумане, в моем сознании проносились сны. Я видел Миледи, ее лицо было перекошено ужасом, а руки вдавливались в живот трупа с такой силой, что плоть раздавалась в стороны и кишки змеились наружу из образовавшейся полости. Потом мне виделось, что этот труп — я сам. В другие моменты мне слышался плач новорожденного ребенка, и я видел самого этого ребенка. Его тело тускло поблескивало еще не смытой кровью. Это маленькое, свернувшееся калачиком существо было вырвано из утробы Ханны, а потом найдено моим отцом. Он завернул его в свой плащ, поэтому, как я ни вглядывался, мне не удавалось разглядеть лицо младенца, и я начинал подходить ближе. Но по мере моего приближения картина сна расплывалась, становилась неясной, и я вдруг обнаруживал, что блуждаю в долине Солсбери. Сильный ветер обжигал мне лицо густыми хлопьями снега, но я должен был найти Стонхендж, потому что только от этого места мог правильно определить дорогу к дому. Потом я понимал, что ошибался, что был вовсе не возле Стонхенджа, а на каком-то далеком и бесплодном горном склоне. Впереди себя я видел могучую скалу, контуры которой напоминали голову старика. Как страстно мне хотелось до нее добраться!