Ловелас замолчал на некоторое время.

— Моему страстному стремлению было объяснение, — продолжил он свой рассказ. — Чем пристальнее я вглядывался в это подобие головы, тем активнее начинала слабеть моя боль. Я изо всех сил устремлялся вперед, но снег слепил меня, его хлопьев становилось все больше, они превращались в сгустки крови, залеплявшие мне глаза, и боль возвращалась. И каждый раз эта последняя картина сна заглушалась мощным приступом боли, поднимавшейся из глубин живота. Промежутки между повторением этих чередовавшихся картин сна удлинялись, а приливы новой боли возникали все реже и реже, пока видения не прекратились вовсе и я наконец очнулся.

Возле меня сидела Миледи. Я увидел у нее на коленях закрытую книгу. Она потрогала рукой мой лоб.

— Вы еще очень больны.

Ее улыбка показалась мне отрешенной и чрезвычайно грустной.

— Вы читали книгу?

Она нехотя кивнула головой.

— Что вы увидели в ней?

По ее лицу пробежала тень сожаления и в то же время отвращения.

— Я видела, — прошептала она, — много странных вещей…

Миледи замолчала, будто у нее пропал голос, и положила книгу на пол.

— Я боюсь, — зашептала она снова, — боюсь власти этой книги. Боюсь, что так никогда и не узнаю, как управлять этой властью. И все же, дорогой мой Ловелас…

Внезапно Миледи поцеловала меня.

— И все же… — повторила она и отвернулась.

— И все же что, Миледи?

Отрицательно покачав головой, она поднялась на ноги и приказала приготовить мне еду. Я поел. Мы не разговаривали, но оба все время помнили, что книга ждет нас там, куда положила ее Миледи, ждет на полу возле кровати.

— Я боюсь.

Ее голос продолжал звучать у меня в голове, о чем бы я ни думал. Что она увидела? Чего она боялась?

— Вам необходимо поспать, — сказала она наконец. — Вы долго были больны.