Ответить Бурей не успел. За забором послышалась какая-то возня, донёсся звук крепкой оплеухи, возмущённый гомон, толпа в воротах колыхнулась, и над притихшим в ожидании бури Ратным разнёсся могучий, но – о чудо! – женский голос:

– Да что ж вы творите, антихристы?! Бурей, ты куда Кондрата моего потащил?! Не видел, что ли, раненый он! Сам морду разбил и его за собой?! Настёна, ты только глянь!

Собравшиеся у Бурея во дворе обернулись на шум. Как щука, врезавшаяся в стаю плотвы, в толпу у ворот ворвалась огромного роста ражая баба, за которой поспешала хоть и дородная, но сильно уступавшая ей статями товарка.

– Куда, баба?! – дорогу женщинам заступил невысокого роста муж в полушубке, перепоясанном воинским поясом, на котором висел меч.

Остановить богатыршу ему не удалось – отец Меркурий и не понял, что там произошло, но в следующий миг ратник с ругательствами полетел под ноги прочим зевакам, а женщина продолжила свое движение. Из толпы вслед ей неслись одобрительные реплики.

– Во баба даёт! Ну, Алёна, грудями пришлого зашибла!

– Не говори, сосед, мелковаты Лёхины огрызки супротив наших!

– Алён, а меня не приголубишь?! Я бы под такие-то титьки!

Алёна ничего не слышала. Сейчас для неё существовал только лысый коротышка, которого держал в захвате седой воин. К ним она и устремилась.

– Куда прёшь, лахудра?! Яйца твоего заморыша потом получишь, а сейчас сгинь! – рявкнул седоголовый, удерживая отчаянно брыкающегося Сучка.

Возмущённый рёв лысого недомерка не уступил давешнему рыку Бурея. Как-то извернувшись, он сумел лягнуть по колену своего пленителя и вырвался, когда тот, шипя от боли, ослабил свою и без того не слишком уж крепкую (много ли надо, чтобы удержать вдрызг пьяного заморыша) хватку. В мгновение ока коротышка оказался между Алёной и седоголовым, вырвал из-за пояса топор, который умудрился сохранить во время всех своих приключений, и осведомился:

– Ты кого лахудрой назвал? – удивительно, но взгляд плешивого забияки волшебным образом прояснился, а от пьяной неуклюжести не осталось и следа – на истоптанном снегу двора стоял боец, привыкший выходить с топором против меча.

– Ну, сам напросился, опарыш! – ратник привычно-ловким движением выхватил меч.

Однако кровь не пролилась: воевода Корней вмешался в последний момент.

– А ну, стоять! Сучок, брось топор! Лёха, меч в ножны! В ножны, я сказал! Куда полез?! Ты кого лахудрой назвал? Вдову ратника?! Винись перед Алёной и иди, подбирай своего… кхе… титькой битого!

– Ой, держите меня! Титькой… битого! – вдруг зашёлся в хохоте Сучок, роняя топор и сгибаясь пополам.