– Отпускаю тебе, воин Аристарх, грехи вольные и невольные, – отец Меркурий накрыл голову выздоравливающего епитрахилью. – Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа.
Аристарх, как того требует канон, коснулся губами руки священника.
– Вот что я тебе скажу, брат-воин, – священник упаковал ногу в сапог и пристегнул обратно на культю, – не винись в том, в чём не виноват. Я не знаю, почему Он забрал твою жену, как не знаю, почему забрал у меня Елену, Николая и Маврикия. Его пути и правда неисповедимы. Но ты всё сделал, как должно. И она смотрит на тебя оттуда с гордостью. Живи и делай своё дело. Пока ты его делаешь, ты будешь жить, а как станешь не нужен, так и придёт к тебе смерть, и тогда ты отдохнёшь. А сейчас отдыхать некогда! За грех отчаяния налагаю на тебя епитимью – искупить отчаяние деянием! Сегодня к тебе придёт воевода Кирилл, десятника Георгия ты сам позвал, а завтра и иные прочие потянутся. Ты лучше меня знаешь, что с ними делать.
– А тебе-то откуда известно, едрён дрищ?! – даже с какой-то веселинкой в слабом голосе осведомился староста.
– Долго живу, много видел и о многом догадываюсь, – улыбнулся отец Меркурий.
– Догада, – прошептал Аристарх. – Точно, такого попа у нас отродясь не было.
– Всё случается в первый раз, – усмехнулся отставной хилиарх. – Я уже говорил тебе, воин – я тебе не враг. Ратному тоже. Мне нужен мир. Рознь лишь порадует дьявола. Я сказал, а ты услышал. А теперь я позову десятника Георгия.
Отец Меркурий направился к двери.
– Погоди, – окликнул его Аристарх. Спросить хочу, ты по-каковски меня обложил давеча?
– По-гречески, – усмехнулся священник.
– Да, едрён дрищ, ясно, что не по-телячьи! Сказал-то чего? Или послал куда? Всяко меня крыли, но по-гречески раньше не сподобился.
– Расскажу, когда выздоровеешь, – священник широко улыбнулся.
– Тьфу на тебя, едрён дрищ! – Староста и правда едва не плюнул. – Егора зови!
* * *
Отец Меркурий был прав. На самом деле произошло чудо. Очень трудно, почти невозможно вытянуть обратно к жизни битого, ломаного и тёртого мужика, если он решил умереть. И вдвойне трудно, если этот мужик прошёл не одну войну, много раз переведывался со смертью, хоронил своих товарищей и спасал их. Он уже всё знает, всё умеет и всё видел. И уж если ему на жизнь плевать, то это на самом деле плевать, а не метания юной гимназистки, что от прохожего забеременела. Тут решение осознанное и окончательное. И всё равно находятся те, кто не отступается, кто в окопах, госпиталях или в насквозь прокуренных квартирах, хватаясь когда за соломинку, когда за бутылку, когда вообще стыдно сказать за что, вытаскивают таких вот, решивших поставить в своей жизни точку мужиков, обратно в наш неласковый мир.