– Не, отче, так не пойдёт, – страхолюдный церковный староста помотал башкой. – Порядок быть должон! Сейчас тебе ещё одну церковную избу покажу, девку Ульку – я пожертвовал, где Агриппина-просфирщица живёт, покажу, где Силантий-псаломщик, где певчие. Самих-то ты их знаешь уже, но всё одно не помешает. Потом к Алёне зайдём – она за предшественником твоим ходила. Тебе-то оно без надобности, здоровьем ты не шибко обижен, а уважить всё одно надо. Звонаря ещё надо – тебе без ноги на колокольню лазить несподручно. Найдём. Только учить его сам будешь – я не умею.
– Спаси тебя Бог, сын мой, – священник поклонился. – Хорошо обязанность свою блюдёшь.
– Благодарствую, – поклоном себя Бурей не утрудил. – Тут вот у меня ещё дело какое. Алёну ты знаешь, видел, как приехал. Её не заметить трудно.
– Это та богатырских статей, что твоего коротышку-приятеля обнимала? – уточнил отец Меркурий.
– Она самая, – кивнул Бурей. – Только насчёт Кондрата ты бы полегче, отче. Ты про холопий бунт слыхал?
– Слыхал.
– Так вот, Кондрат с плотниками своими вдесятером на толпу попёр. С одними топорами. А это тебе не в лужу бздануть. Ворота вынести не дал. Половина их полегла, а самого Кондрата искровянили так, что не знаю, как и выжил! Вот так-то!
– Понимаю, – построжел отец Меркурий. – Как товарищей-то его звали?
– Петр, Виктор, Пахом и Алексей.
– Упокой, Господи, души воинов Петра, Виктора, Пахома и Алексея, живот свой на брани за други своя положивших! – отец Меркурий истово перекрестился.
Бурей обнажил голову и перекрестился не менее истово.
– Когда то случилось? – спросил отец Меркурий.
– На апостола Матфея[99].
– Весь год стану поминать их, а на апостола Матфея особо!
Вот теперь Бурей поклонился, и поклонился низко. Но потом, будто спохватившись, перекосил рожу и принялся остервенело чесать в паху, а всласть начесавшись, громко пустил ветры и подытожил:
– Ну чего встал, отец благочинный, пошли!
– Идём, сын мой, – усмехнулся отец Меркурий. – Только дырку свою прикрой, дует.