– Похоронишь! – подхватил Михаил, непроизвольно дёрнув щекой и бровью.

«Из настоящих! Вождь! Хоть и зелёный пока, как незрелая фига. Готов поклясться, что сейчас он вспомнил каждого, кого потерял. Это хорошо. Но, малака, опять ничего не объясняет! Допустим, «пожалеешь-похоронишь» он впитал с детства, а потом убедился на своей шкуре, но ведь он создал систему подготовки! Совершенно иную, не похожую на имперскую, скифскую, франкскую и магометанскую! Как? Попробуем дальше, Макарий».

– А чтобы поменьше хоронить, не надо жалеть! – подхватил отставной хилиарх. – Вбивать, вбивать, вбивать! Чтобы ночью, не просыпаясь, могли выполнить любую команду, любой манёвр! Чтобы привычка шла не от разума, чтобы ноги при звуке боевой флейты сами шагали не шире и не уже, не быстрее и не медленнее, а так и только так, как надо! Чтобы заслышав буксин, поворачивали, куда он велит, раньше, чем поймут, что в него вообще трубили, и поворачивали не вразнобой, а все сразу, ну и чтобы страх растворялся в музыке – это тоже привычка. Вот такие у нас, юный сотник, песни и танцы, такая музыка!

– Ты ещё не всё сказал, отче…

«Интересно! Давай послушаем, Макарий. Может, он хоть чуть-чуть проговорится? Почему у меня такое чувство, что он со мной играет? Будто он наконец нашёл собеседника своего уровня, но говорить откровенно не может…»

– И что же я, по-твоему, упустил, сын мой?

– Немало, отче. – На лице боярича заиграла какая-то бесшабашная улыбка, мол, будь что будет, но я выскажусь. – Например, то, что не только воинский строй танец, но и литургия. Скажешь, нет?

– Не скажу, – вполне серьёзно согласился отец Меркурий. – Любое осмысленное движение двух и более творений Божьих, именуемых людьми, есть так или иначе танец.

– А ещё сих тварей Божьих часто и заслуженно именуют двуногими существами без перьев, потому что забыли они по чьему образу и подобию созданы…

«Свободно цитирует Платона, да ещё походя толкует, как ему угодно! Да, поднадзорный не устаёт удивлять…»