Кошки – убийцы, им нравится убивать. Кошки умеют выживать: в суровые зимы они съедают свое потомство. Пусть солнце выгодно подсвечивает их дивные масти и узоры, но настоящую силу кошки обретают в сумраке: их друг темнота. Кошки теплы, потому что полны крови.

Δ

Ужас от близости мертвых тел вибрировал в ушах, отдавался в черепе, заползал в ноздри, между губами и вниз по глотке. Она давно несет на себе бремя вины – может, с того дня, когда Амброуз вышел из дома с совком для угля, и уж точно с того, когда она смотрела через волнистое зеленое стекло на утонувшую в луже подушку.

Но ведь есть и другие – Роберт, Айк, вагоновожатый, женщина, прикрывавшая рот концом шали, матери, которые не считают своих дочерей запятнанными, отцы, которые плачут, потеряв сына, и таинственные братья, и верные сестры, и потные каменщики, и растрепанные собирательницы устриц, и пьяные няньки, и уборщицы вроде них с Бет, отскребавшие свою жизнь от чужого дерьма и грязи. Есть целый город других людей. Ламм обманывал смерть, сжигая чужие жизни, как масло в лампе, и мнил себя самим дьяволом и великим писателем.

Ди не знала, сможет ли она исполнить заветное желание Амброуза и спасти мир, если убьет Ламма. Возможно, этот мир уже не спасти.

Однако требовалось позаботиться о будущем.

Белая кошка зашипела. В ее глазах не было любви, только вызов.

Ди расправила плечи, глубоко вздохнула и продолжила путь.

Разве вы плохая?

Разве вы плохая?

Она перелезла через стену, не спеша пробралась через ветки живой изгороди и вышла в огород позади музея. Согнувшись над колонкой, Ди заработала рычагом. Ловя ртом холодную воду, хлынувшую из носика, она отплевывалась и пила, отплевывалась и пила, стараясь смыть с языка вкус дыма.

Она долго мыла лицо и шею, глядя, как на землю капает черная вода, а потом опустилась на землю прямо у колонки. Ее изодранная юбка почернела от копоти.

Белая кошка явилась следом. Под долетавшие с улицы звуки бойни, развернувшейся в городе, Семнадцатая прошлась между грядами, фыркая на ботву моркови и с интересом пошевелив лапой листья кочанного салата.

– Иди сюда, – хрипло позвала Ди.

Талмейдж XVII приблизилась, остановившись чуть дальше, чем могла дотянуться Ди, и несколько мгновений не мигая смотрела на нее. Затем кошка села и принялась грызть коготь.

– В детстве я бы тебя обожала, – сказала Ди. – Тебе, конечно, наплевать, но когда я бы это поняла, я, наверное, обожала бы тебя и за это. За то, что тебе наплевать. Однако мои родители не одобряли кошек в доме.

Кошка с сопеньем принялась за следующий коготь.