Наполеон топнул ногой:

— Ну, что еще?

— А ваш личный доктор, мон сир? Вдруг во время дуэли что не так…

— Что не так? — прошипел император, испепеляя его взглядом. — А так — это как?

— Ваша недавняя простуда…

— Мат твую эфиоп, что вы себе позволяете! — в истерике вскричал Наполеон, и его словно прорвало: — Я здоров как бык! Мне не нужны пилюли и примочки! Я за одну ночь могу употребить всех парижских кокоток от Лувра до Версаля! Всех до единой! Туда и обратно! И обратно их туда же. И вашу жену, если угодно, и жен детей ваших. И всех сестер вашей жены и дочерей с племянницами. И всех их за одну ночь! Слышите вы? За одну ночь!! Где моя шляпа?

— Не знаю, сир.

— Вы ничего не знаете! Тогда отдайте вашу.

Сдернув с него треуголку, Наполеон швырнул ее на пол и стал топтать обеими ногами.

— Знали бы вы, несчастный коленкуришка, каков я в пеньюаре… тьфу!.. то есть в беньюаре… нет, не в беньюаре, а в будуаре! в постели, черт возьми! — кричал Бонапарт, брызжа слюною, как картечью. — Зачем мне Луакре? Он не в состоянии вылечить меня даже от насморка! У него самого — с детства неопущение яичка. Как будто это так сложно — взять и оттянуть его книзу. Как гирю на часах… Вы этого не знали, а? По лицу вижу, что знали. Что же вы ему тогда не помогли?

— Но я же не доктор, мон сир.

— Ах, вы не доктор. Эфиоп твую мат! А кто доктор? Луакре — доктор? Великий укротитель пиявок! Что он еще умеет, кроме как пускать кровь? Это и я умею. Только он — кому придется, а я — всему миру!

— Он еще ставит клизмы…

— Браво! Вот оно — пагубное влияние творений маркиза де Сада. Пусть Луакре отныне ставит клизмы сам себе! Три раза в день и непременно после еды. Подготовьте декрет — я подпишу… — Наполеон устало опустился в кресло, вытирая вспотевшее лицо. — А впрочем, зовите, кого хотите, — проговорил он, вяло махнув рукой. — И не забудьте про барабанщика.

Коленкур разинул рот.

— С барабаном, мон сир?

— Нет, с русской балалайкой! Идите, идите, мон шер, я устал от ваших глупых вопросов.

Расстроенный обершталмейстер, подобрав свою истоптанную шляпу, поплелся из зала.

Наполеон посмотрел на Ржевского:

— Как вам это нравится, месье? Суета сует! И так — каждый день. Во истину, судьбы мира вершатся не на полях сражений, а на императорском ковре…