– Зачем мёд в горячем вине? – раздался тихий голос Одили, чей приход Ксандер, поглощённый манипуляциями Алехандры, совершенно пропустил. – Можно, Белла?

– Конечно, – сеньора щедро протянула свой кувшинчик и ей. Одиль отпила не сразу, сначала погрела руки о его глиняные бока, но наконец поднесла к губам. Ксандер чуть не застонал.

– А у вас тут очень мило, – донеслось с порога. – Я и забыла, признаться, как оно на первом курсе.

Ксандер сморгнул, но видение никуда не делось: в столовую и в самом деле вплыла Летисия Тофана, а следом за ней – безмолвные Вендель и Вита. Вендель безо всякого знака с её стороны поставил стул рядом с Исабелью, должно быть, по старой привычке определяя, где его госпожа решила устроиться, а Вита тут же замерла у этого стула, ожидая распоряжений.

«Волшебная вещь, – подумал он, – эти иберийские правила субординации, где старшим среди равных полагается почет, но ещё волшебнее – то, что человек, знающий себе цену, а точнее, умеющий её назначить повыше, прекрасно умеет этим пользоваться». Летисия умела – и возрастом, и положением семьи, и чистым пафосом. При её виде Исабель встала, Алехандра отложила гитару, Хуан вскочил на ноги, а Мигель принял строго вертикальное, а не расслабленно-небрежное положение. Даже Франц с почтением наклонил свою курчавую голову, а Марта, судя по всему, заколебалась, не стоит ли сделать книксен. В глазах Катлины мелькнул нехороший огонек, но от Летисии её скрывала Алехандра: Ксандер заметил с некоторым удивлением, что иберийка нащупала руку фламандки и её сжала. Единственные из присутствовавших, кто остался в стороне от этого торжества этикета, были Леонор, которая едва подняла голову от своей латыни и явно решила, что её это не касается, и Одиль, которая чуть дёрнула уголком губ и отошла к столику, задумчиво изучая представленные там возможности согреться и освежиться.

Нельзя было сказать, что Ксандер это всё волнение, почтение и раздражение не понимал. Летисия Тофана вела себя так, словно она была королевой Академии, и само собой разумелось, что ей такие почести полагаются по праву, даже если она их не требует. То, что почести отдали не все, она, похоже, вовсе не заметила – или не сочла нужным отмечать.

В отличие от Исабели и Алехандры, её бы вряд ли кто назвал девочкой. Облегающая бёдра юбка, широкий пояс и жилетка из тонкой шерсти поверх воздушно-шёлковой рубашки обрисовывали формы, с которыми из присутствовавших могла поспорить разве что гитара, и при виде которых у Ксандера даже в горле пересохло. Глаза под густыми чёрными бровями были тщательно подведены, от чего их кошачья зелень казалась прямо-таки неправдоподобно яркой. Губы были тоже ярче, чем можно было ожидать, но была ли она обязана этим природе или краске, Ксандер сказать бы не сумел.