Алехандра случилась с ними прямо с утра, причём нежданно. Вечно любившая понежиться и потому постоянно опаздывавшая на уроки – к отчаянию долготерпеливой, но дисциплинированной Катлины – иберийка объявилась одетой и готовой к свершениям, едва они спустились в столовую за утренним кофе. Весь завтрак от неё Ксандеру спасу не было: она то просила его что-то передать, то поминутно интересовалась его мнением по куче вопросов, которые были ему сугубо безразличны, а под конец объявила, что у него что-то взъерошилось на голове, и протянула руку, чтобы это поправить. Но тут уже Катлина с громким стуком поставила свою чашку на стол и решительно потянула – Ксандер бы даже сказал, «отдёрнула» – Алехандру от стола и фламандца.

Заткнуть подругу, впрочем, Катлина не смогла. Алехандра беззаботно и без умолку рассуждала обо всём подряд: и о том, как замечательно они провели лето в беспечальной Италии («тебе бы понравилось в Риме, Ксандер!»), и о каком-то законе, который обсуждал в кортесах её отец («ведь это же справедливо!»), и о том, как она училась петь народные песни и, кстати, фламандские в том числе. Пела она, может, и ничего – тут Ксандер был не знаток – но выговаривала по-фламандски с чудовищным акцентом, от которого хотелось прижать уши как ошпаренному коту. Он уже было глянул на Одиль – даже колдовское пение было бы лучше – но тут лопнуло терпение у Катлины: заявив, что им вот уже совсем пора, она поволокла протестующую сеньору прочь.

И, конечно, Алехандра тут же подвернула ногу.

Так ли это было на самом деле или нет, но хромала она с энтузиазмом и опиралась на руку Ксандера вовсе не иллюзорно – настолько, что Ксандер воспользовался этим и мстительно призвал на помощь ещё и Адриано. Вдвоём они донесли пострадавшую до профессора Му Гуан, которая выслушала историю ранения с полным хладнокровием и освободила Алехандру от утренней пробежки. Правда, когда они с пробежки вернулись, оставшаяся на милость профессора в зале Алехандра была краснее помидора, и её нога уже волшебным образом излечилась – к большому облегчению Ксандера, которому нисколько не улыбалось тащить её ещё и в лазарет. Зато в лазарет после уроков мог сбежать он, и сбежал, и усердно толок там злосчастные изумруды, пока на Академию не опустились ранние зимние сумерки, а он сам смог успокоиться и поразмыслить на медленном и – по счастью! – одиноком пути домой.

По чести, явное проявление нежных чувств и эффекта зелья у Алехандры его бы даже радовало, если бы за Беллой замечалось… ну, не совсем то же самое (он был не уверен, что хотел бы от неё подобную же липучесть, и уж тем более не был уверен, что ему бы понравилась её реакция на недостаток восторга с его стороны), но хоть что-нибудь. Но Белла вела себя как ни в чём не бывало – разве что посматривала на него косо и подозрительно.