– Нет! – Николя вскочил и даже рукой помахал на призрак фотографии, который от этого побледнел, но не исчез. Ректор покачал головой.

– Так или иначе, между вами лежат кровь и слёзы, а это такая река, которую каждое поколение стремится углубить. Но побеждают те, кто могут протянуть через этот поток руку. А уж будет ли это обидчик с покаянием или обиженный с прощением, это неважно. Сложно сказать, что труднее.

Он замолк, и вокруг тоже все молчали, пока Шарло не сказал:

– Есть вещи, в которых очень трудно каяться, но простить…

Ректор последним глотком допил свою кружку и отдал её невидимому жужжащему рою.

– Простить можно очень многое. Единственное, что простить почти невозможно, – он глянул на столпившихся студентов, – это унижение. Это очень мало кто умеет, и только по большой любви.

Рука Одили на плече Ксандера чуть дрогнула, напомнив о себе. Но её голос, когда она заговорила, был почти светским.

– Святые прощали все, господин ректор.

– А святых нельзя унизить, – спокойно отозвался он. – Только – много ли вы знаете святых, госпожа де Нордгау?

***

– Ксандер, нам надо поговорить, не уходи, пожалуйста.

Признаться, уйти было его первым импульсом, как только он услышал голос Алехандры. Но она не кривлялась, не заигрывала – она волновалась, но говорила ясно, и он решил рискнуть. Ещё она дрожала, и сообразив, что на верхней галерее зала, куда он ушел от застолья и начавшихся танцев, для её открытого платья было не так уж жарко, стянул с себя расшитый камзол и накинул ей на плечи.

– О чём?

– Ксандер, я… я очень виновата. Я не знаю, о чём я думала… наверное, ни о чём не думала, но правда, я не хотела, я… и я не знаю, что делать. И ректор – он говорил об унижении, и меня как ошпарило: я ведь именно это и сделала, и тут я увидела тебя и подумала, что ты же фламандец, ты скажешь, ты можешь… Ксандер, что мне сделать, чтобы Катлина меня простила? Или, – она подняла на него отчаянные глаза, – она не простит?

Он вспомнил, как безутешно рыдала Катлина на руках у Виты, повторяя это слово – «Приказ», и неопределённо мотнул головой.

– Я не знаю, – сказал он честно.

– Я понимаю, – горестно отозвалась иберийка. – И господин д’Эстаон тоже же сказал… что только святые…

– Или по большой любви, – почти машинально повторил он. – Катлина тебя любит. И… наверное, она знает, что ты не нарочно.

– Ну, я нарочно, конечно, – сказала она, шмыгнув носом. – Но спасибо. Я постараюсь. – И, с тенью былого кокетства: – Хуан был всё-таки неправ, когда сказал, что фламандцы тупые. Я ему, правда, тогда ещё отповедь прочитала.