– Удовольствие, – эхом повторил Ксандер.

– Ну да. И вот я как-то читала одну легенду, неважно, и там было про «отвагу, что заслужит дар – взять сердце из рук». А, нет, солнце, конечно. Красиво же? Я и скажи это вслух. А он там рядом слонялся, и сказал, что если речь об иберийцах, то тут точно отвага нужна, что-то из их рук брать.

Ксандер опустил голову, чтобы скрыть ухмылку. Да, за такую грубость девочке их мать Морица бы точно отчитала, но потом, рассказывая отцу, смеялась бы: мнения об иберийцах они с Морицем были одинакового.

– А я сказала, что это не глупая романтика, а про наш артефакт. И что так и проверяется отвага, а он трус, если не возьмёт, а он сказал, что не трус, а просто не тупой, как некоторые – так и добавил, кстати. Деда и дяди Франко дома тогда не было, уж не помню, почему, так что мы прошли в часовню без проблем. И я его достала.

– Артефакт?

Исабель впервые на него посмотрела, искоса.

– Я что, дура? Ларец. Открыла и сказала, что давай, мол, раз не трус. А он мне про то, что жизнь у него одна. Я и говорю: одна, но принадлежит она мне.

Ксандер не дышал. Потом ему показалось, что он забыл дышать.

– И что ты сделала?

Она повернулась к нему вся, прочь от вспыхнувшего новой силой костра, и в глазах её плясало злое бешенство.