– Про бессилие вам можно верить на слово, – заметил он. – Вы, дон Мигель, с ним близко знакомы.

Мигель сощурился, Хуан встал, но сказать они ничего не успели: заговорила Исабель, причём так, будто он ничего и не говорил:

– Я считаю, что это ваше сборище – глупо. И запрещаю тебе туда ходить. – Её серые глаза были непроницаемы, словно сделаны из стекла. – Ты понял? Или мне Приказать?

Только этого не хватало.

– Понял, сеньора.

– Тогда можешь идти.

Адриано едва не выволок его за дверь – но недостаточно быстро, чтобы он не услышал за спиной:

– Ну вот, хотя бы с этой идиотской традицией, – Исабель почти выплюнула это слово, – покончено. Надо же было такое…

В гостиной кто-то отодвинул стул и встал – чуть щёлкнули каблуки.

– Ты не права, – услышал Ксандер спокойный голос Одили. – Я иду спать. И кстати, всем это советую.

– В чём…

– Поговорим завтра. Доброй ночи, господа.

Выйдя, Одиль закрыла за собой дверь – а потом, словно их там и не стояло, прошла мимо и исчезла в своей комнате. Ксандер глянул на Адриано, который только плечами пожал.

– Ну, – сказал фламандец, – нам и в самом деле пора.

***

Никогда ещё он не чувствовал себя большим идиотом, укладываясь спать.

В правилах, изложенных им ректором, было всё просто: ребис полагалось вынуть из обертки (если у кого была), положить как есть под подушку, а потом успокоиться, по возможности избавиться от лишних мыслей и заснуть, как выразился д’Эстаон, «с открытым для исследования себя разумом». За исключением этого последнего условия были так элементарны, что когда ректор поинтересовался, есть ли у кого вопросы, курс Воды промолчал, как один человек: должно быть, не один Ксандер решил, что с предписанным открытием разума можно будет разобраться по ходу, а остальное даже в переспрашивании не нуждалось.

На деле всё оказалось как-то… заковыристей.

Нет, с выниманием камня – в случае Ксандера, из кармана – и помещением его под подушку проблем не возникло, а вот уже успокоиться не выходило никак. Как бы он ни старался, в его голове то вертелись бледные лица Венделя и Виты, то яростно сверкающие глаза Летисии и стеклянные – Исабели, то слова – презрительные, жалостливые, снисходительные. Он вертелся в постели, сбивая в кучу простыни, и как бы ни зажмуривался, соскользнуть в дрему никак не удавалось. Прошло, должно быть, не меньше часа таких мучений, и наконец он решил оставить эту бесполезную затею и открыть глаза.

Он лежал на серых, промокших от тумана и морской соли камнях. Над ним расстилалось грозовое небо, а в ушах шумел яростный прибой.