– Ребята, – сказал он тихо, как будто мог спугнуть. – Может быть, ваш отец и это знает?

***

Текст они сочинили там же, на башне: Адриано, сказав, что «незачем откладывать», выудил из кармана плаща потрёпанное перо и какую-то бумагу, осмотрел её, вздохнул, решительно зачеркнул что-то на одной стороне и выдал её сестре, присев перед ней, чтобы послужить чем-то типа письменного стола.

Сначала Ксандер думал, что текст должен быть витиеватый, а нужный им вопрос задан намеком, но Адриано и это решительно отмел, сказав, что им и без того загадок хватает, чтобы разгадывать ещё и ту, которой им непременно на эдакую эпистолу ответит отец. Поэтому, добавил он, письмо должно быть по делу, но с политесом – и вот тут уже процесс окончательно перешел в руки Одили. Почтительная дочь кратко поинтересовалась отцовским самочувствием, мимоходом осведомилась о погоде в Венеции и здоровье сенатора, чье имя Ксандер забыл почти сразу же, как услышал, а потом написала то, что он всегда впоследствии вспоминал каждый раз, как слышал слово «политес»:

«Отец, мне нужно знать ответ на несколько вопросов. Первый: как называется артефакт Иберии. Второй: менялось ли его имя когда-нибудь. Третий: знаешь ли ты про пророчество о том, как снять клятву Нидерландов. Тысяча поцелуев и поклон от твоих детей».

Хотя, по здравому размышлению, Ксандер в день Лабиринта и видел помянутого отца, он совершенно внешне его не запомнил, и когда воображал, то в несколько подкорректированном виде одного из Альба, за минусом огня. При мысли о том, что скажет на такое послание такая августейшая особа, его, несмотря на аховую ситуацию, пробрал смех, а со смехом, пусть и поначалу нервным, его наконец отпустило.

– Станцуем? – Одиль встала и протянула ему руку.

– Прямо тут?

– Зачем? Внизу.

Он заколебался – тут было так хорошо, а внизу были иберийцы, особенно Исабель и Летисия, и там как раз заиграло что-то бодрое и с кастаньетами, и…

– Зачем? – в тон сестре возразил Адриано. – Здесь! Вперед, моя дорогая!

– Тут же лёд! – едва успела пискнуть Одиль, прежде чем брат хозяйски обхватил её за талию.

Глазам Ксандера предстал самый безумный танец из всех, что он видел: почти на краю головокружительно высокой крыши, скользя по снегу и льду, закружились эти двое. Изящные туфельки Одили то и дело норовили опасно подвернуться, но каждый раз Адриано успевал её подхватить – так, что Ксандер даже усомнился: не намеренно ли это было? Но Одиль смеялась, и смеялся её брат, и рассмеялся и Ксандер – и тогда они распахнули ему объятия, и они станцевали уже втроём сумасшедшую смесь хоровода, фокстрота и джиги.