– Это была трагедия, и мне жаль, что я вам о ней напомнила, – в голосе доньи Инес и в самом деле слышалось сожаление, но, возможно, не по заявленной причине. – Простите. Леонор, вам и в самом деле пора на экзамены. Я пойду с вами, мне надо повидаться с ректором. С вашего позволения, господа.

Она встала, Леонор вскочила следом. Дон Франсиско встал тоже, явно в силу привычки, как и Ксандер, и Белла; Одиль на всякий случай встала тоже. Леонор на удивление безропотно последовала за своей руководительницей, которая, впрочем, рисковать не стала – увлекла её так быстро, что можно было бы сказать «утащила». Дверь за ними закрылась сильно тише, чем за Фелипе, но столь же плотно.

– Как ты думаешь, Хьела, – сказал дон Франсиско задумчиво и очень спокойно – так спокойно, что у Одиль заныл зуб, – почему я послал ван Страатена сюда? Неужели ты всерьёз полагаешь, что это для того, чтобы ты изображала здесь образец снисхождения, милосердия и ценностей в духе Платона?

– Я не знаю, почему ты, дядя, а точнее – мой дед позволил Ксандеру сюда приехать, – ответила Белла так же ровно, и Одиль пожалела, что не может под столом до неё дотянуться и сжать ей руку, – но учится он здесь потому, что прошёл Лабиринт.

– Вот как, – повторил дон Франсиско так, будто услышал что-то очень забавное.

Белле на этом вся кровь бросилась в лицо, окрасив щеки лихорадочным румянцем.

– А Лабиринт он прошёл потому же, почему и все до него – потому, что он достоин, – сказала она; ровный тон ей уже изменял. – А решился он пройти потому, что я ему приказала. Не ты, дядя, а я. Это к тому, как кто распоряжается вассалами.

– Наивность, – сказал дон Франсиско в воздух, – прелестная привилегия юности, но предполагается, что тогда же от неё избавляются. Как от ветрянки. Или она становится признаком глупости. Тебе выбирать, как мне нужно о тебе думать, Хьела.

Белла ответила не сразу – она быстро и невольно оглядела стол, как будто за ним ещё сидела ждущая её ответа Леонор, или примостился на привычном месте Адриано, звавший Ксандера другом. На мгновение она глянула на Одиль, и та подавила вздох – точно такая же решимость была в лице иберийки перед первым шагом через простреливаемое поле. По этому взгляду, ещё до того, как он упал на Ксандера и уперся в дона Франсиско, Одиль поняла, что сейчас она готовится сказать что-то непоправимое, и открыла рот даже, чтобы прервать это в зачатке.

Она не успела.

– Сеньора вряд ли много размышляет о причинах моего тут пребывания, – сказал Ксандер, не глядя ни на кого. – Скорее, о своих. Сеньор.