– Леита, – сказал он негромко, но твёрдо, – пора на алхимию. Господа, простите…

– Слышу голос ответственности и не удивлен, что это голос Гусмана, – отозвался дон Франсиско с благосклонным кивком.

– Я тоже слышу голос угнетателя и не удивлена, что это голос аристократа, – в тон ему сказала Леонор, и Педро дёрнулся, словно она его ударила. – Ты бы тоже был не против иметь рабов, а?

Мгновение Педро смотрел на неё, сжав кулаки, а потом развернулся и вышел. На лице Леонор отразилось сомнение, она даже сделала движение, словно собираясь встать и пойти за ним, но тут донья Инес всё испортила:

– Как ты смеешь!

– Может, и не был бы, – сказал дон Франсиско невозмутимо. – Но у него проблема, видите ли: когда заключали Клятву… вы ведь знаете про Клятву?

– Вы про тот уродский договор, к которому вынудили отчаявшихся людей под угрозой смерти, когда они всего-то хотели своей свободы? – рука Леонор всё поглаживала её амулет, хотя Одиль не могла бы сказать, осознает ли она это. – Знаю, а то, рассказали тут. Только не больно-то вам это помогло. Как бы то ни было, Нидерланды…

– Так вот, – прервал её дон Франсиско; говорил он всё ещё спокойно, но глаза его опасно сверкнули, – тогда его предок отказался участвовать. Гусманы и в самом деле очень привержены долгу, только иногда понимают его превратно.

Наступила лёгкая пауза.

– Надо же, – задумчиво сказала Леонор, – тогда мне надо перед ним извиниться. Похоже, его предок, в отличие от многих, понимал, что такое честь.

Тут все трое Альба, даже до того мирный Фелипе, уставились на неё, как инквизиторский трибунал на прожжённого еретика. Их понять было можно, не каждый день их род обвиняли в бесчестии, но Одиль скорее понимала Ксандера, который невольно тихонько улыбнулся. Только бы…

Поздно.

Всё ещё так улыбаясь, и скорее всего, даже не осознавая этого, он повернулся к столу, неся откупоренную бутылку вина и бокал – и дон Франсиско увидел эту улыбку: она быстро исчезла, но недостаточно быстро.

– В школе процветает чудовищное вольнодумство, – тем временем заявила донья Инес. – Я вас предупреждала!

– Предупреждали, – эхом отозвался дон Франсиско.

Между его бровями сейчас легла морщинка, и Одиль, проходя мимо Леонор, шепнула ей: «Осторожнее», коснувшись её плеча; но Леонор стряхнула её руку.

– А это теперь вольнодумство – когда человек считает себя человеком? А ты что думаешь, Белла? Что-то ты как воды в рот набрала!

Белле, на самом деле, было куда как несладко. Борьба между привычкой слушаться, выращивавшейся с рождения, и последними месяцами «вольнодумства» и жизни за пределами семьи давалась ей нелегко: в течение всего разговора, она хоть и молчала, но ёрзала, как будто была одета в колючую грубую шерсть, пару раз резко вдыхала, собираясь вставить слово, и передумывала, а взгляд её становился все более отчаянным. Впрочем, может быть, Леонор этого не видела, а видела свое – аристократку, которая прямо сейчас у неё на глазах отрекалась от всего человеческого в пользу сомнительных правил «проклятых донов». Презрение, которого такая позиция заслуживала с точки зрения Леонор, делало это личное уравнение Беллы ещё менее решаемым.