Вот! Повод вызвать наших со стройки.

Я пошел провожать Машу в лазарет к сестрам.

– Ты должна уговорить Пожарова вызвать сюда нашу тройку.

Я не мог сам просить Пожарова, потому что по легенде я даже не был с ними знаком.

– Да, конечно. Я попрошу за них, – сказала Маша.

– Только осторожно. Расскажи что-то вроде того, что они были вашими попутчиками, не раз выручали и защищали вас. И что они никогда не служили у Колчака и ему не сочувствуют.

– Да-да… – отвечала рассеянно.

– Как ты можешь любезничать с тем, кто так отзывается о твоем отце? – не удержался я. – Выдумал о нем какую-то нелепую комедию …

– Да разве это об отце? Мой отец сейчас в избе-читальне. Пожаров симпатизирует ему, любит поговорить с ним. А тот, кого Пожаров называет Николашкой Кровавым, – это же маска. Этот Николашка никакого отношения не имеет к моему папа́. Потому-то его никто здесь и не узнает.

Из записок мичмана Анненкова 28 октября 1918 года

Из записок мичмана Анненкова

28 октября 1918 года

Каждый день эта девочка, Нина, рисовала с нами в мастерской, но не то, что обычно рисуют дети, – не цветы, не кошек и собак и не домик. То есть дома она как раз рисовала, но объятые пламенем. И деревья рядом с домами горели, и трава. А вот людей на пожарах не было.

Маша давала Нине задания нарисовать яблоко, или кошку, или букет, но она изображала горящий дом и клубы черного дыма.

– Бедная девочка, – говорила Маша. – Это ужасно. Не зря отец за нее беспокоится.

Как-то вечером ко мне зашел Шагаев. Бегло перетасовав ри-сунки Нины, он с досадой бросил их обратно на подоконник.

– Не знаю, что делать с дочкой. Думал, хоть Мария Николавна научит ее рисовать что-нибудь другое. Плохо с головой у дочурки моей … Сволочи …

Я не спросил, но он ответил на незаданный вопрос:

– Чехи. Как пришли в город, убивали всех сочувствующих советской власти. Ходили по дворам и стреляли активистов и простых служащих по указке соседей-доброхотов. Жену мою расстреляли. Дом сожгли. Нина видела … Меня не было, я уже партизанил …