– …Разумеется, у меня был подобный опыт, но не здесь. Здешние девушки еще не настолько развиты …

– Не настолько развратны, – не удержался я.

Вспомнили, что я все еще здесь.

– Я знаю, мичман, вы не разделяете передовых взглядов на отношения полов. Это потому, что у вас в печенке засело ваше кадетское воспитание, – сказал Пожаров.

– А что засело в печенке у товарища комиссара? Он тоже не разделяет ваших передовых взглядов.

– Не прячьтесь за товарища комиссара. Он человек другого поколения. Для него этот вопрос не стоит так остро. Нам же с вами предстоит жить в обществе, свободном от предрассудков. И вам, Маша, тоже.

Он пялился на Машу своими черными маслинами, улыбался, а она разглядывала его улыбку – именно разглядывала, будто примеряла на него роль того, кто мог бы быть с ней и одновременно – с другой.

Встала:

– Благодарю. С вами интересно, – будто закончила аудиенцию в тронной зале дворца.

Я заметил, улыбочка Пожарова поблекла. Самолюбив господин-товарищ Пожаров.

– Мария Николавна, позвольте отнять у вас еще немного времени. Покажу вам кое-что … И вам, – кивнул Пожаров мне.

Он потащил нас на площадь. С десяток крестьян уже вкапывали столбы для помоста впечатляющих размеров.

– Здесь разыграется наша мистерия! Вся коммуна будет участвовать!

Он прямо светился – демиург.

– По-моему, мы и так живем в мистерии, – сказал я и удостоился одобрительного взгляда Марии Николавны.

– Вы чертовски правы, Леонид! – воодушевился Пожаров. – Новый мир рождается на наших глазах! Но чтобы понять время, непременно нужно отразить его художественными средствами! Я назвал мистерию «Отречение».

– Почему «Отречение»? – насторожился я.

– «Отречемся от старого мира» – так ведь поется? Опять же Царь отрекся – это и будет первым действием революционной мистерии!

Я украдкой взглянул на Машу. Она слушала невозмутимо.

– Помост ставится так, чтобы церковь была как бы задником. Декорация – в виде эшафота, – расписывал Пожаров. – На первом плане плаха и топор – бутафорские, в увеличенном масштабе. По фону высокие столбы с кумачовыми полотнищами. Ночью зрители заполнят площадь перед сценой-эшафотом. Для освещения и обогрева разведем костры. И в их свете разыграется сцена отречения: с Царя сорвут корону и бросят ее с эшафота в костер. Хор, как в греческой трагедии, споет «Вставай, проклятьем заклейменный, весь мир голодных и рабов». А потом царя положат головой на плаху.