Маша посадила девочку в углу, дала ей бумагу, карандаш, и мы забыли о ней.

Шагаев распорядился сделать десяток карикатур со стихами на Колчака, Антанту, японцев и буржуев. Маша же, чистая душа, была совсем лишена той внутренней иронии, сарказма, которые необходимы для изображения людей смешными.

– Я не понимаю, кто такие буржуи. Как их рисовать?

Как же объяснить ей про буржуев?

– Помнишь делегацию финских промышленников, которых Государь принимал на яхте то ли в двенадцатом году, то ли в тринадцатом? Такие мордатые, во фраках и котелках …

– А! На жуков похожи.

– Вот! Это и были буржуи.

Или она говорила:

– Ну как Колчак может быть смешным? У него такое мужественное лицо. Он же адмирал.

– Сделай ему нос длиннее. Да, вот так, как у петуха, как клюв горбатый. А затылок меньше.

– Но это же неправда. Он же не такой, – смеялась Маша.

– Тебе же смешно? Так и делаются карикатуры. И нарисуй его верхом на деревянной лошадке.

– Зачем?

– Так надо. А помнишь министра двора?

– Графа Фредерикса? Как я могу его не помнить?

– Нарисуй его – и будет министр-капиталист.

– Но он же такой милый!

В конце концов вышла галерея отъявленных мерзавцев, припечатанных еще моими ядовитыми стишками. Когда мы выставили щиты с рисунками вдоль стены, мне это зрелище даже понравилось: дегенерат Колчак на деревянной лошадке, кривоногие карлики-япошки, мордатые чехи и прочие гнусные французы с англичанами.

– Боже мой, зачем это все? – смущалась Маша. Она сама не понимала, как у нее так получилось.