– Я бы тоже не пошла за принца, – сказала Нина.
Тут только мы вспомнили о ее существовании. Она как раз закончила рисунок: дом с окном, дверью и трубой полыхал огнем. Нина рисовала только пожары. Горели избы, целые улицы. Языки пламени, нарисованные детской рукой, были похожи на лепестки подсолнухов …
Из записок мичмана Анненкова 23 октября 1918 года
23 октября 1918 года
Пожаров часто заходил к нам, иногда по три раза на день, восторгался нашим с Марией творчеством. Со своими цыганскими глазами и длинными курчавыми волосами он походил на итальянского шулера, каких мне довелось видеть в порту Неаполя.
Маша болтала с Пожаровым, раздражая меня. Расспрашивала о каторге, где он страдал пару лет, об анархизме. Особенно ее интересовали вопросы любви и брака в свете этих новых теорий. Я слушал вполуха и сочинял поздравление в стихах Ангелине Баранкиной, председательнице комитета освобожденных женщин. Ей исполнялось тридцать пять. Она тоже заходила к нам в клуб, как бы по вопросам наглядной агитации, и часто останавливала на мне взгляд серых выпуклых глаз.
Маша смешивала гуашь и вопрошала, с мягкой улыбкой поглядывая на Пожарова:
– Как же любить, зная, что возлюбленный в то же самое время может принадлежать другой женщине?
А Пожарову только в радость.
– Это и есть чистая любовь, бескорыстная, без ревности и собственничества!
– И вы могли бы делить любимую с другим или другими?
Я посмотрел на Машу. Лицо ее было так безмятежно, будто она говорила о самых обыденных для нее вещах.
– Разумеется! Я живу в полном соответствии со своими принципами, – отвечал Пожаров.
– Могу я задать вам личный вопрос?
Пожаров растаял. Что могло быть сладостнее личного вопроса от Марии Николавны! Его чертовы глаза маслянисто блестели. И убить его нельзя было при всем желании.
– Сделайте одолжение, – сказал он, чуть ли не облизнувшись.
– Вы … уже имели опыт таких отношений?
Кажется, его откровения Машу совсем не шокировали, а только забавляли.