Глянули на ее босые ноги.

– Они живы! Я поеду с Леонидом! – выпалила Татьяна.

…На крыльцо дома, где расположились Романовы и офицеры экспедиции, кто-то подбросил записку. При том что дом охранялся казаками, почтальона никто не заметил. Неровными крупными буквами, похожими на иероглифы, было написано по-русски: «Ваше Величество, готовится нападение на отряд. Нужно встретиться. Ждем Анненкова завтра в полдень на пятой версте южной дороги». Подписи не было, но кто еще здесь, на пороге Тибета, мог это написать?

Почти два месяца прошло, как тройка сбежала из отряда. С тех пор от них не было вестей, хотя слухи о русских, идущих где-то рядом, доходили до Унгерна. И вот догнала записка в Гумбуме – главном в этих местах монастыре, где отряд остановился на отдых.

– Я поеду с Леонидом! – упрямилась Татьяна.

– Потом поговорим, – сказал Николай.

– Татьяна Николавна, позвольте мне решать… – сказал барон.

– Нет, не позволю! Я хочу видеть Павла! Слышите! Я хочу его видеть и поеду с Леонидом!

– Позволю себе напомнить, вы моя невеста, – сказал Унгерн.

– Я? Ваша невеста? – вскипела Татьяна. – Я ваша пленница! Господин генерал, я требую уважения ко мне, к моим сестрам и папа́. Вы держите нас в плену. Чем вы лучше большевиков?!

Николай встал.

– Прошу, иди к себе. Мы все обсудим.

Татьяна посмотрела на него мокрыми глазами, метнулась взглядом к Анненкову и вышла, хлопнув дверью. Прошла по галерее босая, не замечая тающего снега под ногами …

Экспедицию разместили в жилом крыле главного храма, где обитали около сотни монахов, выселенных теперь по требованию Унгерна. Двухэтажное просторное строение походило на казарму, и офицеры быстро в нем освоились.

Большая зала была и столовой, и кают-компанией. В очаге плясали языки пламени, отражались в бутылке рисовой водки, в чашках, стоявших перед Анненковым и Николаем. Унгерн, не употреблявший спиртного, сидел на низкой скамейке с обычным своим отсутствующим видом. Колени длинных ног торчали высоко, шинель с натянутым поверх нее желтым монгольским халатом он не снял, а лишь расстегнул, и полы ее распластались по полу. Под шинелью френч с оторванной пуговицей.

Анненков теперь тоже носил монгольский халат, но другого цвета, на плечах погоны, на груди Георгиевский крест – все как у барона.

– Извините ее, барон. Она еще не вполне отошла от перехода, – сказал Николай. Он был одет безо всяких восточных изысков в солдатскую гимнастерку без погон и пояса. Он еще больше похудел и сгорбился, гимнастерка висела на нем мешком.

Барон будто не слышал. Николай продолжал: