– Не так? А как? Мы вроде бы живем, но разве это жизнь? Я едва вынесла сегодня весь этот бесконечный вечер, все это Рождество!

– И пение это – уже просто невыносимо, – сказала Настя.

– А потом еще пришлось вынести Бреннера, едва отделалась от него… – продолжала Ольга.

Она не сказала обо мне! Значит, я не то что Бреннер. И, кажется, ни одна из них не рассказала сестрам о моем признании. Эту тайну каждая хранит, оберегает. Для каждой это что-то важное, личное. Моя Отма!

И тут же я получил отрезвляющую оплеуху.

– …Но и это было еще не все… – добавила Ольга. – Пришлось выдержать Леонидика.

– Леонидика? – удивилась Настя. – Когда ты его видела?

– Сразу после Бреннера, – сказала Ольга обреченно. – Душевная беседа с нашим трогательным Плаксой-морячком.

У меня прямо-таки повысилась температура. Так вот каким Ольге виделся наш разговор! Мир съежился и будто обветшал, износился, осыпался кучей мусора. Еще секунду назад я был героем, а обернулся назойливым болваном, от которого некуда деться. Там, в храме, я виделся себе таким бравым, легким. Выходит, она меня просто терпела – и мою руку!

Но это было только начало.

– О чем вы беседовали? – заволновалась Настя.

– Ни о чем, господи! Я вошла в храм, и тут он явился, как всегда … прятался где-то.

– Вы все время сталкиваетесь случайно, – сказала Настя.

– Мы уже полгода тащимся в одной упряжке, если ты не заметила! Думаешь, я на твоего Леонидика покушаюсь? Это смешно!

– В самом деле, Швыбз, ты уже всем надоела со своим морячком, – сказала Татьяна.

Я уже не подглядывал, только слушал. Меня били, душили, резали и топили – я подыхал ради них, я признался им в любви. Отма-а-а, Отма-а-а-а, ты ли это? Надо было уйти, но я боялся выдать себя. Если бы они меня застукали, я бы умер.

– Заткнитесь! Заткнитесь! Заткнитесь! – Настя чуть не плакала.

– Тихо ты! Папа́ разбудишь, – сказала Мария.

– Вы завидуете мне! Вы, Олька и Машка! Ваши Бреннер с Каракоевым – старые зануды. Вот вы и беситесь!

– Хватит! Давайте спать! Завтра еще ехать куда-то… – сказала Татьяна.