Улица освещалась факелами в руках всадников. Пламя рвалось с ветром, но не могло оторваться. У длинного глинобитного забора стояли двенадцать разоруженных часовых. Их караулили пешие казаки.

– Вот видите, мичман, до какой беды вы довели солдат? – Унгерн указал Анненкову на часовых.

Казаки держали Анненкова за своего. Ночью он подошел к часовым, охранявшим дом, угостил водкой, отвлекая внимание от черного хода. В темноте тройка и проскользнула в дом.

Барон махнул рукой в сторону Каракоева, Бреннера и Анненкова.

– Поставьте этих троих туда же, к стенке. Нет! Двоих! Анненкова в сторону!

Бреннера и Каракоева поставили к обезоруженным часовым.

– Что это значит – к стенке? – спросил Николай.

– А вы как думаете? – невозмутимо отозвался барон и тут же скомандовал: – Расстрелять!

Напротив арестованных уже стояла шеренга казаков под командой хорунжего.

– Как? – переспросил хорунжий.

Те, что стояли у стенки, конечно, ожидали от командира наказания, и даже довольно жестокого, ведь они пили водку на посту, но все же не думали, что их за это убьют. Бреннер и Каракоев с ненавистью смотрели на Анненкова.

– Прочистите уши, хорунжий, – повысил голос Унгерн. – Арестованных расстрелять!

– Ваше превосходительство! Нет! Нельзя! – закричал Анненков. – Они предоставили сведения! Они знают, где нападут тангуты!

Он рванулся к барону, но стоявший рядом солдат ударил его прикладом в спину. Анненков упал и остался лежать на снегу. Никто из сестер не шевельнулся, чтобы помочь ему.

– Командуйте, хорунжий! – повторил барон.

Среди приговоренных пронесся не то вздох, не то всхлип. Никто ничего внятно не произнес и, кажется, вообще не открывал рта, и все же этот стон как-то вырвался и отлетел.

– Вы с ума сошли? – выкрикнула Ольга. – Остановите это!

– Прекратите! – подхватила Мария.

– Командуйте, хорунжий! – сказал Унгерн совсем тихо, что говорило о крайней степени его бешенства.