Они любили меня, я знаю, – в тот миг между летом и вечностью.
Можно ли любить четыре смеха, четыре голоса, четыре пары глаз – я перестал беспокоиться об этом. Проживал каждый шорох платья, каждую их нелепую прихоть как долгую счастливую жизнь. Мы чтили Закон Драгоценного сада: если ловить бабочек, то впятером, если петь на террасе, то квинтетом, если кому-то плакать, то в объятиях остальных.
Одно только омрачало мне райские дни – тайна моего воскрешения из мертвых. Я знал, что рука не дрогнула, – стрелял в сердце, и зарубцевавшееся входное отверстие на груди подтверждало это. Что же за сила выдернула меня с того света? И зачем? И черный камень к тому же … Я ходил по улицам, заглядывал в лица высоким тучным ламам, бродил вокруг дворца Потала, но Кошкина не встретил. Может, и не было его?
…Судя по хохоту и заполошным воплям, Принцессы забросили уже крокет и просто носились среди деревьев.
Бреннер забыл обо мне и о них и спорил со своими невидимыми визитерами, обращаясь к двум пустым креслам:
– Думаете, я тут свихнулся? Нет, еще тогда, на «Святителе Николае», когда прочел все это … Ну, то, что там было написано, как тут у нас все устроено …
Видимо, Лиховский с Каракоевым спросили – где?
– Где? На Земле, – сказал Бреннер.
Он снова послушал и ответил с раздражением:
– Да! Я скрыл от Государя эти бумаги! И сжег!
Видно, на него посыпались упреки.
– А что я должен был сделать? – Бреннер в волнении вскочил. – Показать Государю, чтобы он тоже сошел с ума? Он, конечно, и сам многое знает, но не настолько, нет, не настолько!
Тут Бреннер вспомнил, что я еще здесь.
– А ты не хочешь поговорить с нашими? – Бреннер кивнул на пустые кресла.
Я помотал отрицательно головой.
– Ну хоть Лиховскому скажи пару слов.
– Лиховский умер, Саша, – сказал я.
– А разве я говорю, что он жив? – Бреннер посмотрел на меня с недоумением. – Ну ладно, как хочешь. Я к Государю, – и добавил, обращаясь к Лиховскому и Каракоеву: – А вы посидите тут.
Пошел было, но вернулся, сказал мне со значением:
– Ты теперь свой, ты в Семье. Не мешай Царю, не мешай …