– Ты хочешь сказать, все это было?
Кривошеин помолчал, будто сверяясь внутри себя: было – не было.
– Было.
– То есть ты приехал в Харбин, после всего того … что было?
Кривошеин кивнул. Нина еще подумала, вытянувшись под одеялом, словно по стойке смирно.
– Зачем ты врешь? Хочешь поразить меня? Зачем? Ты меня пугаешь!
– Ты права. Прости. Я сочинил это.
Еще подумала.
– А звезда? А все, что ты знал о нас с папой и братом? Ты не мог этого знать … Голова идет кругом.
– Поспи.
– А ты не превратишься в кого-нибудь еще?
– Нет.
Она смотрела на него изучающе, требовательно.
– Если все правда, ты страшный человек. Но почему-то я не боюсь тебя.
– Потому что я – твой спаситель.
– Кто бы ты ни был, ты теперь все, что у меня есть …
Кривошеин сел на кровать и взял ее за руку. Нина отвернулась к стене и скоро засопела. Он сидел тихо, боясь разбудить. Зачем он рассказал ей? Зачем показал тетрадь? Это было лишнее. Можно было сказать, что он спасает ее, потому что любит. И она поверила бы, и все было бы проще. Но – нет. Эгоизм, потребность признания. Потребность прощения – осознанного, осведомленного. «А может, я все-таки люблю ее?» – предположил Кривошеин и тут же внутренне рассмеялся. Нет! Красива, но не умна и не так уж обаятельна. Но дело не в этом. Любовь свою он потерял. Единственную. Отма.
Он лег рядом, прижался к ее голой спине и осторожно обнял. Думал: «Бедная, бедная девочка; бедный, бедный я».