– Какой-нибудь сознательный товарищ еще дружинников позовет. Ни к чему нам привлекать внимание.

Солнце и шампанское утолили жажду движения. Сидели разогретые и ленивые.

– Сколько тебе лет? – спросила Нина.

– Тридцать девять.

– Наверно, вспоминаешь свою рабскую юность с ностальгической слезой, если, конечно, все это было.

Кривошеин улыбнулся:

– А ты что вспоминаешь? Пионерский горн? Комсомольские субботники? Хождение строем на демонстрации?

– Уж кто бы говорил про хождение строем, – усмехнулась Нина.

Кривошеин улыбался расслабленно, щурясь на солнце.

– Какое самозабвенное лакейство на каждой странице твоей тетрадки! Ты раб, Анненков, да еще кичишься этим! Служил, прислуживал – давай поплачь еще о том счастье, Плакса-морячок.

– Я служил мечте.

– Какой мечте?

– Мой корабль. Мои принцессы …

– Не твой корабль и не твои принцессы …

Нина вдруг вскочила и встала перед Кривошеиным, заслоняя солнце.

– Да ведь ты враг! Был врагом и остался! Темная матросня в душном трюме царизма!

Кривошеин улыбался.

– Посмотри вокруг! – воззвала комсомолка. – Этот парк – разве он не прекрасен?! Посмотри на лица людей! Свободных людей!

– Да, фабрика счастья …

– А разве нет?! Белогвардеец ты недобитый!