Кривошеин кивнул.

– Если все правда … то есть если, допустим, все это было, то прошло двадцать лет. У тебя ведь были другие женщины?

Кривошеин покачал головой. Духовой оркестр милиционеров, застрявший в парке со вчерашнего карнавала, играл вальс перед рестораном.

– Не было? Совсем? – не верила она.

– Совсем.

– Но … твои отношения с царевнами были вроде бы платоническими.

– Разумеется.

– То есть … я у тебя первая?

Кривошеин кивнул. Нина яростно размешивала сахар в стакане чая, и звон ложечки о стекло переплетался и спорил с перезвонами оркестрового треугольника. Милиционеры отыграли венский вальс и затянули российский.

– Государь не любил «На сопках Маньчжурии». Его никогда не играли на корабле, – сказал Кривошеин.

– Государь, государь… – передразнила Нина. – Когда я читала, меня это чинопочитание коробило, честно говоря. На каждой странице – государь, государыня, ваше величество, ваше высочество. Что ты за рабская душонка, Анненков?

Нине нравилось называть его на новый лад легендарным для нее именем. Она будто пробовала его на вкус. И конечно, «Анненков» звучало вкуснее, чем Кривошеин. Переспав с героем романа, она никак не могла решить, как ей теперь относиться к той тетрадке. Ее штормило, она перескакивала без конца с «этого не может быть» на «ты не мог такое придумать», как игла на заезженной пластинке.

Кривошеин отмалчивался, отделывался односложными замечаниями и думал: «Дурак. Зачем я дал ей тетрадь?» Ко всему еще примешивалось гадкое чувство: была у него одна любовь, его Отма, и вот он изменил ей самым нелепым и пошлым образом.

Потом сидели в Нескучном саду у самой воды и смотрели на реку в сонном оцепенении. Ополовиненная бутылка шампанского стояла на скамейке между ними.

– Разве можно любить четырех девушек сразу?

– Можно …

– Но ты ведь это придумал?

– Придумал …

Кривошеин сделал глоток из бутылки и протянул Нине, потом забрал и поставил под скамейку: