Сознание ещё не вернулось, он ещё плыл в обжигающе холодной белизне, но уже была боль. Мучительно, противно знакомая боль. «Пресс-камера? — тупо удивился Гаор. — Опять?» Но слабые, пробивавшиеся издалека звуки и запахи были другими. Да, запахи. Пахло спиртным. И перегаром, и пролитым. И звуки. Где-то очень далеко работал мотор. Где он? Что с ним? Пол под ним мелко дрожал и, пожалуй, эта дрожь окончательно всё поставила на места. Новогодняя ночь… он сказал хозяину «нет» … потом… ток… и снова… аггел, как болит голова… и запястья… и тело ломит… и внутри… и… эта сволочь всё-таки взяла его… оприходовала… как в пресс-камере… силой… всё равно, теперь конец…
— Хватит валяться, Рыжий!
Носок сапога больно ткнул его в рёбра, и по этой боли он понял, что лежит голым.
— Встать! — насмешливо изображая капрала-строевика, рявкнул над ним хозяйский голос.
Гаор с невольным стоном открыл глаза и встал. Фрегор, весёлый, без всяких следов вчерашнего загула, стоял перед ним, засунув руки в карманы меховой куртки, на воротнике блестели капельки растаявшего инея.
— С Новым годом тебя, Рыжий, — сказал Фрегор. — Ну, как отпраздновал? Доволен? Весь год теперь таким будет! — и снова захохотал.
Больше всего Гаору хотелось протянуть руку, взять мозгляка за горло и стиснуть пальцы, но… но он молча выслушал приказ привести себя и салон в порядок, пока хозяин изволит прогуливаться, и, преодолевая боль, приступил к исполнению.
Что мыться и пить после тока нельзя, он помнил и потому ограничился тем, что обтёр себя бумажными салфетками — а ещё думал, зачем ему целую пачку дали, похоже, в «Орлином Гнезде» все всё заранее знали — оделся и стал убирать в салоне. Пол мыть не стал, только подмёл, собрал мусор, убрал со стола объедки и опивки… на диване наручники, ремни и пучок разноцветных проводов… нет, даже смотреть на них не может… сволочь, те пытали его, так приклеивали, а не втыкали, а этот… сволочь, что же ты со мной сделал, сволочь? Почему я ничего не помню? Только по боли и ранам догадываюсь. Последнее, что помню… угроза оприходовать… нет, я сказал «нет», это неповиновение… дальше… белый огонь… боль… лежу голый, в наручниках, прикованный к скобам в полу, аггел, как же я раньше не понял, зачем они, по телу электроды… боль… снова белый огонь… и снова на полу уже лицом вниз, пакостник сверху, навалился… руки скованны, но сбросил с себя, ударил ногами… снова беспамятство… аггел, болит всё как, будто не стержнем, а штыком… да, вон они стержни, тоже на диване валяются, пусть сам убирает, где прячет… сволочь… глаза опять болят и слезятся… я не плачу, это от тока…