Он уже заканчивал работу, когда вернулся Фрегор, пытливо оглядел с порога его, убранный салон, снова его… Гаор угрюмо ждал продолжения издевательств и наказаний: за попытку неповиновения эта гнида ведь явно ещё не отыгралась. Но Фрегор снова удивил его, заговорив почти дружески, во всяком случае, сочувственно.

— Ты сам виноват, Рыжий, это же так положено, на Новый год всех рабов порют, обязательно, чтобы весь год в повиновении были. А ты… сам не лягу, вот и пришлось тебя немного… вразумить. Всё понял? Тогда за руль, есть тебе всё равно после тока сутки нельзя, и поехали. Завтрак я себе сам сделаю.

— Да, хозяин, — прохрипел Гаор, мимоходом удивившись, почему так саднит и горит горло, и прошёл на своё рабочее место.

Куда ехать ему не сказали, но всё равно. Глаза слезятся и болят, холодная белизна за стёклами, белая равнина, белое небо и красный как налитый кровью ничего не освещающий, не греющий расплывчатый диск солнца, Глаз Гнева Огня Небесного.

Прихлёбывая кофе, Фрегор улыбался воспоминаниям. А здорово получилось. Игра с вводом-выводом ему понравилась. Вводишь, спокойно раздеваешь, привязываешь, прикрепляешь всё что надо, выводишь, чтобы бревно ожило и прочувствовало боль, и снова вводишь. То бревно бесчувственное, то «мясо» вполне активное и голосистое, и, похоже, Рыжий совсем не помнит, что с ним было, во всяком случае, пока лежал под формулой. Мастер так и говорил, и… и вот это сейчас и проверим, и если так… то и повеселимся! Дядюшке и не снилось.

Фрегор допил кофе, бросил чашку на поднос так, что она подпрыгнула и легла набок отрубленной головой, и решительно прошёл в кабину, сел рядом с Рыжим и покосился на него, искусно изображая уважительное смущение. И поймав удивлённый взгляд раба, начал игру.

— Не ждал я от тебя, Рыжий. Здорово тебя в пресс-камере натаскали. Нижним ты, конечно, не ах, квалификация слабенькая. Но верхним… нет слов! И откуда что взялось. И без шартреза, всухую… думал всё… — Фрегор вполне искренне, даже покраснев, вздохнул. — Ты ж меня почти до сердца достал, нет, Рыжий, я понимаю, тут и злоба была, но ты ж помнил, кто я. Ты и с бабами такой горячий и неуёмный?

Круто вильнув, машина встала, упёршись носом в невысокий сугроб, и Гаор уставился на хозяина в немом изумлении. Это он про что? Так кто кого ночью трахал?!

— А ты что, не помнишь ничего?! — удивился его изумлению Фрегор. — Ты ж не пил, я, во всяком случае, не видел, или всё же у меня за спиной хлебнул? На трезвую голову такие штуки выделывать, этого и прессы не могут.

Гаор молча, потому что горло свело судорогой, мотал головой.