Поверх плеча Лиама я вижу, как остальные участники оркестра проходят мимо, направляясь вниз, чтобы поесть крендельков и выпить газировки. Здесь есть и несколько взрослых, в основном учителей или музыкантов, помогающих с организацией концерта, в том числе Зови-меня-Гэри, непринужденно рассказывающий жене мистера Хэллоуэя что-то такое, отчего та хихикает.
– Трудно было просто остаться в стороне, да? – злится Лиам. – Ты даже своей лучшей подруге не доверяешь настолько, что не можешь позволить ей совершать собственные ошибки.
– Это была не я, – мямлю я, еле ворочая языком. – Наверное, кто-то из учителей рассказал ее родителям. Я упомянула Эрика, но они бы все равно рано или поздно обо всем узнали.
– Любое действие имеет какой-то эффект, – рычит он. – Один из них заключается в том, что моя группа на данный момент едва ли является группой.
Моя собственная жизнь разваливается на части, а я стою тут и слушаю о чужих проблемах.
– У тебя что, нет дел поважнее, чем орать на меня? Спеть соло перед сотнями людей, найти надежного басиста и так далее?
Пока я выпаливаю это, Сергей проходит мимо с таким видом, будто ему на все наплевать. Я вдруг понимаю, что мне никогда не стать таким скрипачом, как он. Мне слишком не все равно. С этой мыслью в сочетании с болью невозможно справиться стоя, и я делаю шаг назад, нащупывая стену, на которую могла бы опереться. Но за мной только занавес, я теряю равновесие, одно колено подгибается, и я падаю.
– Ты чего это… – удивленно бормочет Лиам, протягивая руку, чтобы поддержать меня, а затем, когда видит, что я больше не могу стоять прямо, произносит что-то вроде: – Эй, эй, полегче…
Все кончено. На этот раз все действительно кончено. Я из тех, кто справляется, но здесь и сейчас не могу справиться с этим всем. Немыслимо сесть и отыграть сейчас концерт от начала до конца. Я выпускаю скрипку из рук, просто роняю ее на пол, и она падает с удивительно музыкальным грохотом.
– Ты в порядке? – спрашивает Лиам, но мысль о том, что со мной все в порядке, настолько смешна, что вместо ответа я начинаю смеяться – пронзительно и неудержимо.
– Лиам, – говорю я, держась за него больной рукой, и чем крепче моя хватка, тем яростнее полыхает огонь внутри запястья; я чувствую влагу на своих щеках, хотя не помню, чтобы мне хотелось плакать, – почему вся жизнь – это гребаный мусор?
Он улыбается и в то же время хмурится, что неудивительно, ведь ему приходится удерживать от падения малознакомого человека в полуобморочном состоянии.
В этот момент, прежде чем он успевает позвать на помощь, я целую его. Это абсолютно бессмысленное решение, и я могу объяснить его только острой необходимостью хоть за что-то ухватиться, последней попыткой выкарабкаться из трясины отчаяния. Он, к счастью, не отстраняется, потому что иначе я бы упала на пол рядом со своей скрипкой.
Весь шум, помехи, суета и даже большая часть боли на мгновение исчезают, и мы стоим, прижавшись друг к другу губами, соединившись в каком-то безмятежном покое, вне законов времени. Я чувствую, как все точки соприкосновения между нами – наши губы, руки, грудные клетки – оживают, наэлектризовываются, как будто наши тела обмениваются частицами. Я уже не падаю. Я вибрирующая волна. Я везде и нигде.
Позже мне придется найти в себе силы, чтобы самостоятельно встать на ноги, взволнованно принести Лиаму сотню извинений, взять скрипку и убраться к чертовой матери из этого театра, придется найти кого-нибудь, кто ампутирует мне левую руку, избавив от страданий, придется уехать из страны, чтобы больше никогда не видеть Лиама и до конца своих дней не вспоминать этот момент своей жизни. Но не сейчас, не сейчас.
IV
IV
20 Направо
20
Направо
НЕДЕЛЯ, В ТЕЧЕНИЕ КОТОРОЙ идет спектакль, проходит настолько динамично, что я чувствую, как каждая клеточка, каждый атом моего тела движется к какому-то головокружительному итогу. Каждую ночь голова гудит почти до рассвета. Рэй позволяет нам дать дополнительный показ, затем еще два, а потом мы вынуждены освободить сцену для постановки черной комедии Кессельринга «Мышьяк и старые кружева», где среди прочих играет моя бывшая воспитательница из детского сада. Грустно видеть, что все подошло к концу, но в то же время я так устал, что испытываю и облегчение.
На следующий день после завершающего показа я предлагаю Анне поехать в парк, где у нас проходили первые робкие репетиции. Вернуться в начальную точку кажется хорошим способом завершить начатое и побыть с ней наедине, но Анна, поморщившись, говорит, что на улице слишком холодно, и просит вместо этого встретиться в Higher Grounds.
И вот я здесь, грызу кофейные зерна в шоколаде, чтобы не заснуть, пока кожа не начинает неприятно вибрировать. Под столом Анна прижимается своим коленом к моему, и это приятно, но я все равно чувствую себя немного не в своей тарелке из-за того, что она выбрала именно это место.
Последний раз, когда мы были здесь, ассоциируется с предательством. В опубликованном интервью фокус направлен на нас двоих, особое внимание уделено тому, что мы создали спектакль после того, как не виделись много лет, с детства. Группа упомянута вскользь. И все же я до сих пор ловлю себя на том, что увяз в придаточном предложении, в котором речь шла о моей рок-группе, в которой для меня «не было никакого развития», – от этой фразы во рту кисло, как от лимона, и я надеюсь, что Крис не увидит эту статью до тех пор, пока мы не возобновим репетиции.
Но все это просто эгоистичное нытье. Мне не нравится это мое качество – зацикливаться на негативе и долго хандрить по этому поводу, так что я стараюсь, действительно стараюсь преодолеть это в себе. В конце концов, есть много положительных моментов, о которых можно думать. На сцене нас было не остановить. Тетя Кэролайн пришла на одно из представлений и прорыдала от начала до конца, а после кинулась нас обнимать, приговаривая: «На целый час вы вернули ее мне». И хотя мой отец так и не обсудил со мной содержание спектакля, он стал определенно меньше ко мне придираться. Во время одного из финальных выступлений я увидел, что он проскользнул на задний ряд и смотрел шоу в одиночестве. И вот мы сидим в кофейне, и Анна, такая счастливая, какой я ее никогда прежде не видел, говорит, что у нее есть для меня сюрприз.
– Сюрприз? – уточняю я. – Хороший или плохой?
– Хороший, – улыбается она, взяв меня за руку. – Очень хороший.
Но мое сердце все равно колотится сильнее, чем обычно. Наверное, это из-за кофейных зерен, убеждаю я себя.
– Сегодня утром мне позвонил менеджер театра Circle Tour в Колумбусе. Они хотят, чтобы в течение недели в декабре мы дали у них показы «Призрачных мелодий». Это маленький театр, но я поискала фотографии, и это такое классное место – открытая сцена, прекрасная акустика.
– Декабрь… Это всего через пару недель.
– Да, но он сказал, что спектакль им понравился и в него не потребуется вносить много изменений. Лиам, – говорит она, прищуриваясь, – это хорошие новости. Действительно хорошие новости.
– Ты права, – киваю я, хотя чувствую, как в душе, в самом центре моего существа, все ниже, ниже и ниже опускается тяжелый камень. Анна слегка разжимает пальцы на моей ладони. – Кажется, я немного устал от выступлений, вот и все. И с нетерпением ждал возвращения к репетициям с группой, хотя это может и подождать. Еще несколько дней отдыха, и я, вероятно, не смогу сдержать радости.
Анна с чрезвычайно сосредоточенным видом рассматривает заусенец на большом пальце правой руки:
– Да, конечно, я тоже устала. Но они хотят увидеть пробный показ спектакля на своей сцене завтра днем, чтобы сделать по ходу кое-какие замечания.
– Завтра? – переспрашиваю я. – Замечания? Но у нас же завтра школа.
На ее лице появляется удивление. Оно и понятно. Мне и самому с трудом верится в то, что я, самопровозглашенный бунтарь, всерьез считаю школу препятствием на пути к великому искусству.
– Понимаешь, устроить прогон вечером не получится, потому что в это время там идет другое представление. У меня уже есть разрешение от родителей, так что я уверена, и ты придумаешь, что сказать своим.
Я беру и разгрызаю еще одно кофейное зернышко. Медленно разжевываю, глотаю и только потом спрашиваю:
– То есть ты рассказала своим родителям об этом новом приглашении до того, как сообщила обо всем мне?
– Только потому, что хотела сделать сюрприз, – поспешно отвечает Анна. – Я подумала, что будет уместно сделать это здесь. В конце концов, это первое место, где мы выступали вместе. Место, где нас открыли.
Я буквально прикусываю язык, чувствуя, как он разбухает и вжимается в зубы. Знаю, что смотрю на все сквозь призму мрачного упрямства – со мной иногда такое случается, – но в самом деле, как мы можем быть родственными душами, если так сильно отличаемся друг от друга даже в мелочах? Следующая мысль, возникшая в моем мозгу, взвинчивает меня еще больше.
– Почему они позвонили тебе? Почему не попросили о встрече с нами обоими?
– Наверное, нашли номер моих родителей в телефонной книге? – вздыхает Анна, и я слышу в ее голосе раздражение. – Я не знаю. Слушай, мы можем поехать туда завтра и поговорить с ними? И обещаю, что если тебе и дальше это все еще будет казаться плохой идеей, то мы откажемся.