– Представь, как нам здесь будет хорошо. Это будет наш дом. Только наш с тобой. Представила?

Аня молча закивала. Она улыбалась, ее глаза все еще были закрыты.

Когда мы с Софией вернулись, Аня приготовила нам ужин, и после еды я включил пластинку Селин Дион. Я напомнил Ане, как она любила эти песни, но жена посмотрела на меня удивленно, будто забыла, кто вообще такая Селин Дион. И все же она не ушла, осталась на кухне слушать музыку. Звуки песни на французском языке заполнили кухню, я сел рядом с Аней за стол и взял ее руку в свою. Она выглядела растерянной, перед ней стояла коробка с птицей. За окном все еще свирепствовала буря.

– Птицу не напугают громкие звуки? – спросила она, и я не понял, она имеет в виду ветер или пластинку.

– Давай я отнесу ее к нам в комнату? – предложил я.

Жена кивнула, я аккуратно взял коробку и понес ее в спальню. Из гостиной высунулась София.

– Слушаете Селин Дион? Можно с вами?

Я кивнул.

– Конечно. Я только птицу отнесу.

Когда я вернулся на кухню, София уже была там – танцевала и подпевала пластинке.

– Вы знаете французский? – спросил я.

– Не то чтобы. Немного учила в университете. Но эту песню знаю.

Я подал руку жене, приглашая ее на танец. Аня встала, я обнял ее за талию и притянул к себе. София подошла к двери и выключила свет на кухне, оставив только лампочку на вытяжке.

– О чем поется в этой песне? – спросил я ее.

– О том, что мы не взрослеем и не меняемся. Остаемся все теми же детьми во взрослой одежде. Как-то так.

Аня отстранилась от меня, но продолжила танцевать. Теперь за руки ее взяла София.

– Хочешь научу танцу птиц? – спросила она мою жену. – Я пишу… Писала диссертацию о том, как разные народы мира подражают птицам в своих ритуальных танцах. Вдаваться в подробности не буду, просто покажу один танец. Традиционно его танцуют только женщины. Это парный танец-пантомима. Его исполняют юкагиры – восточносибирский народ. В целом их танец похож на импровизацию, поэтому ничего страшного, если и мы станцуем его так, как чувствуем. Там все очень просто, повторяйте за мной.

София раскинула руки, и Аня сделала то же самое. Затем София стала по очереди взмахивать то правой, то левой рукой, резко перебрасывая голову то на одно плечо, то на другое. Аня засмеялась.

– У меня точно не получится мотать так головой!

– Ты попробуй! Мне это тоже тяжело дается. Боюсь, что из-за резких движений голова заболит, но на самом деле это высвобождает и расслабляет!

София вскидывала руки и вращала головой, Аня повторяла за ней.

– Погоди, погоди! Размахивай руками плавно и по очереди, словно крыльями! И еще надо изображать птичьи звуки, но я предлагаю просто петь, как Селин Дион…

– А ноги что делают? – спросила Аня.

– Для ног специальных движений нет. Но думаю, мы можем делать ими, что хотим.

София закрыла глаза и стала кружиться вокруг себя, все еще изображая руками волны. Моя жена тоже начала медленно поворачиваться. Она выпрямила спину и вытянула шею, стала покачиваться корпусом из стороны в сторону вслед за своими руками. София танцевала босиком на носочках, и ее пальцы оставляли влажные следы на темном паркете.

Я зажег свечи и переставил иголку на пластинке так, чтобы снова заиграла песня, под которую они танцевали. Мне не хотелось их отвлекать, прерывать их танец, и я боялся, что следующая мелодия принесет в кухню совсем другое настроение.

На втором куплете из прихожей до нас донеслись щелканье замка на входной двери, шуршание куртки, звон ключей. Лев вернулся с работы. Женщины сразу прервали свой танец и посмотрели друг на друга. Они обе резко опустили руки и нахмурились.

Лев заглянул к нам на кухню.

– На улице все еще буря? – спросил я.

– Шквалистый ветер, и льет как из ведра, – ответил он. – Вам из окна не видно?

Мы все обернулись к балкону, будто совсем забыли про то, что существует внешний мир.

– Я не хотел вам мешать.

Мы все снова обернулись ко Льву. Я хотел сказать, что он нам не мешает, но не стал. Лев смотрел на Аню, и она смотрела на него. В его взгляде было что-то проникающее, глубинное, забирающееся под кожу. Моя жена будто почувствовала это, она скрестила руки на груди и отвела свой взгляд, не зная куда его деть. В итоге она посмотрела на Софию и открыла рот, чтобы что-то сказать.

– Лев, ты всегда все портишь, – сказала та и обратилась к Ане. – Пойдем, поможешь мне повесить шторы?

Аня проследовала за Софией мимо Льва, но он задержал ее, взяв за руку, и спросил:

– Ты сказала ему?

Аня испуганно вырвала свою руку, София пробормотала, чтобы Лев отвалил, и увела мою жену к себе в комнату.

Я подошел ко Льву и повернул его к себе за плечо.

– Эй, какие-то проблемы?

– Петр, скажите. Аня уже подала заявление на переселение? – Он положил холодную руку на мою и медленно убрал ее со своего плеча.

– Не твое дело.

– Подождите, не спешите, ладно? Вы в любом случае успеете. Вы же понимаете, что Аня не зря медлит. У нее есть причины. И мне кажется, вам стоит тоже повременить с этим, не давить на нее, дать ей разобраться с этим самой.

– О чем это ты говоришь?

– Она бы сделала это сразу же, если бы посчитала нужным, ведь так?

Мне хотелось его ударить. Разбить ему нос, выбить зубы из его рта, который растянулся в глупой улыбке. Его слежка за мной, взгляд, которым он смотрел на Аню, его вопрос…

Я ушел в спальню, оставив его одного на кухне, где еще играла Селин Дион и слышалось эхо смеха наших жен.

За окном все так же шумел ветер. Вздымалась дорожная пыль, небо затягивало, оно опускалось низко, прямо на нас. Еще немного, и его уже ничто не удержит, ветер вырвет с корнем все деревья, и небо упадет на наши дома, и в это время реке станет тесно в ее берегах, она заполнит всю землю, мы будем зажаты между небом и рекой, и нам останется либо захлебнуться водой, либо задохнуться в густом водяном паре.

В комнату вошла Аня.

– Сядь рядом со мной. Я должен тебя кое о чем спросить.

Жена подошла к кровати. Она дрожала и сразу забралась под одеяло подальше от меня. Она прижалась к стенке кровати и подтянула к себе ноги. Я хотел быть к ней как можно ближе, но решил, что лучше сейчас дать ей пространство.

Ее движения окончательно убедили меня в моих догадках.

– Петя, я люблю тебя. Прошу, не спрашивай меня ни о чем…

– Я тоже тебя люблю. Но мы должны поговорить.

– Нет, пожалуйста! Я не могу.

Аня закрыла руками лицо и затряслась. Я хотел коснуться ее, но боялся, не знал, как лучше поступить. Между ее тонких пальцев просочилась влага ее слез.

Она громко застонала, стала быстро глотать воздух и долго не могла перевести дыхание. Она всхлипывала, закусив одеяло, растирала пальцами слезы, из-за чего тушь перепачкала ей все лицо. Я ждал, когда жена успокоится, чтобы я мог задать свой вопрос, хотя и так уже было все ясно.

Я встал с кровати, отошел к стене и сел на пол. Аня затихла, видимо, прислушиваясь к моим движениям, но не могла оторвать ладони от лица. Мне надо было, наконец, произнести это вслух, и я не смог. Горло драло. Вопрос, который я пытался задать, был колючий, как репейник, он весь был острыми осколками и никак не складывался. Если он будет высказан вслух, будет очень больно – мне и ей. Я закашлялся, язык онемел, опух, заполнил рот. Я тоже стал глотать воздух, слова, я вдруг стал заикаться, хотя никогда этого не делал. Я подавился первым словом и всеми словами после.

Это было как во сне, когда ты находишься в опасности, но не можешь закричать, ты открываешь рот, и из него вырывается только хрип.

Наконец, я тихо спросил:

– Ребенок не от меня?

Она заговорила не сразу. Из-за истерики ее голос дрожал и прерывался, дребезжал, как падающие монеты, и каждое ее слово больно ударялось мне в грудь.

– Я… я не знаю.

Затем она снова стала рыдать:

– Мы с тобой не могли зачать так долго, а я хотела, чтобы мы уехали, поэтому я это сделала! Сначала мне казалось, что я сделала это ради нас, но на самом деле я предала нас, я худший человек на свете! Мне так плохо сейчас, я хочу умереть… Ты меня никогда не простишь, я сама себя никогда не прощу! Как же я ненавижу себя!

Она устала и тихо завыла в подушку. Я все молчал, и было слышно, как ветер выдавливает в комнате рамы, как ливень хлещет в окна. Я не знал, что сказать, мне было больно и не было слов, чтобы выразить боль.

Наверное, это будет худшая ночь в моей жизни. Худшая после той, когда умерла моя мать.

Глава 7 Толчея

Глава 7

Толчея

Толчея – беспорядочное столкновение волн друг с другом.

София

Бури усиливались и частили, казалось, мы не переживем эту зиму. Но мы с Анной неожиданно для нас обеих подружились и утонули в домашних делах – вместе мы делали ремонт в нашей со Львом спальне. Было странно создавать что-то, когда вокруг все только разрушалось, но мы продолжали работать так, будто нам в этом доме еще жить и жить.

Мы поклеили новые обои – теперь на одной стене, той, что за изголовьем кровати, терракотовым цветом распустились пышные бутоны, остальные три стены мы сделали темно-синими, почти кобальтовыми. Мы перевесили шторы, выбрали тоже терракотовые, под цветы, купили торшер и несколько больших растений – монстеру, фикус Бенджамина и филодендрон. А еще мы постелили новый ковер – такой расписной, с яркими причудливыми птицами на черном фоне. Получилось красочно и свежо, как я и не мечтала. Анна тоже была рада, ей очень нравилось, как преобразилась моя спальня, которую, как она призналась, прежде даже побаивалась, ощущая ее аппендиксом в родной квартире. А теперь Анна любила приходить ко мне под вечер, когда Лев уходил на работу: она садилась в кресло с коричневой обивкой и пила вместе со мной чай. Единственное, что мы еще не поменяли здесь, – это диван. На него уже не хватало денег.