– Я поставлю допуск к защите, как-нибудь выкрутимся, – сказала я.

Она снова кивнула.

Я отвела глаза и боялась на нее взглянуть, привлечь ее внимание к себе своим взглядом, будто она была диким животным.

Маша встала и вышла, оставив дверь открытой.

Больше я ее не видела. В следующий раз в университете она появилась только в середине лета, когда весь преподавательский состав ушел на каникулы. Маша забрала свои документы.

Никто так и не узнал об этом инциденте. Я ничего никому не рассказала, это были наши личные с Машей дела. Я не хотела, чтобы у Володиной дочери возникли проблемы с полицией или с матерью, не хотела обсуждать Машу с самим Володей, не хотела больше видеть их семью, даже его. Меня сильно напугала Маша, и теперь я боялась его жену. Тогда я решила, что должна выйти замуж за Льва, растить с ним ребенка и не говорить Володе, что беременна. Я перестала приезжать в Ловозеро, чтобы случайно не наткнуться на Машу с ее мамой, хоть я и знала, что те живут в Мурманске. В городе я тоже опасалась нашей встречи. В супермаркетах, на концертах и выставках я всегда осматривала людей. И в эти моменты у меня ныла ладонь.

Я расписалась со Львом и не приезжала в Ловозеро до тех пор, пока у меня не случился выкидыш.

Когда Маша вышла из кабинета, я снова зарыдала. Я почувствовала, как напряжение отпускает мое тело. Я легла на пол и стала глубоко дышать, стараясь прийти в себя. Затем я встала, поправила волосы и юбку. На мне была белая рубашка. На нее налипли волосы, пыль, грязь с пола, осталось несколько капель крови. Я посмотрела на свою ладонь – она была измазана в крови. Но не из раны, а из носа. Царапины оказались неглубокими.

Я достала из сумки салфетку и аккуратно вытерла руку. Теперь, успокоившись, я наконец смогла прочитать слово, которое пыталась написать Маша. Первая буква была очень четкая, как и вторая, третья только начата. Маша не успела дописать слово, но я поняла, что она хотела сказать.

Сука.

Петр сам пригласил меня в бар. После завтрака подошел сзади, тронул меня за плечо и прошептал, чтобы я пришла сегодня вечером в один из подпольных баров, в котором я еще не бывала. И я, конечно же, пришла.

Бар был больше, чем тот, где работал Лев, с продуманным дизайном. На стенах висели картины с изображением Всемирного потопа: Ной, животные, ковчег и вода, вода, вода…

Бар так и назывался – «Ной».

Петр уже ждал меня за столиком. Он потер переносицу, сверкнуло обручальное кольцо. На столе стояло два бокала с красным вином.

Я подошла к его столику.

– Добрый вечер, – сказала я.

– София! Добрый вечер. Я уже заказал вам вина. Выбрал красное, надеюсь, вы не против?

– Да, все прекрасно, спасибо.

Петр встал, приблизился ко мне. Он снял с меня пальто, перекинул его через одну руку, а второй отодвинул стул передо мной. Я села и сразу же сделала глоток, пока Петр пристраивал на вешалке мою одежду.

Когда он вернулся за столик, я сказала:

– Интересное место. Неужели весь этот интерьер окупается?

– Это все с выставки про Всемирный потоп. Музеи закрылись, и все по знакомству досталось этому бару. Ну, не все, конечно. Часть экспонатов вывезли, но это современное искусство местных художников, и, видимо, они не были в приоритете. Некоторые сами забрали свои картины, остальные уехали или просто решили оставить свои работы. Вряд ли эти картины им сейчас как-то помогут.

– Вы разбираетесь в местном искусстве?

– Нет, я просто много времени провожу в барах и внимательно слушаю.

– Знаете, а я всегда считала, что искусство нас всех спасет. Но как же я ошибалась. Теперь оно не имеет совершенно никакого смысла.

– Какие-то объекты искусства спасли, но все ведь не вывезешь. Видимо, тут, как и с людьми, были расставлены приоритеты.

– Верно. Приоритеты. Странно, что они не стали спасать картины, посвященные Всемирному потопу. Я бы на их месте не злила Всевышнего еще больше.

– Вы не верите в Бога?

Он нахмурился, и я решила, что задела его.

– Я нет, а вы?

– Нет, но мой брат верующий. Он адвентист седьмого дня. Я ходил к нему только что, до нашей встречи. У них церковь в районе лесозаводов. Знаете, где это? Там жили мы с отцом.

– Не знаю. Я в этом городе ничего не знаю.

Я избегала смотреть ему в глаза, потому что боялась, что утону в них, буду погружаться все глубже и уже никогда не всплыву.

Заиграла песня Wonderful Life группы Black, и Петр стал отстукивать ее ритм о столик. Мне хотелось взять его руку и приложить к своей щеке. Я представила, как он проводит пальцами по моим губам, и я касаюсь их кончиком языка.

– София, я хотел вас попросить сделать кое-что для меня.

Дверь в бар распахнулась, образовался сквозняк, и мурашки пробежали у меня по шее, я вздрогнула. От холода или от слов Петра – скорее всего, от того и от другого.

– Вы замерзли? Вам принести пальто?

– Нет, спасибо. О чем вы хотели попросить?

– Я все думал над нашим прошлым разговором о родителях, – начал он, и я вся напряглась. – И решил, что мне надо разобраться со своим отцом. Мне надо увидеться с ним.

– Хорошо. Но при чем тут я?

– Я прошу вас, пойдемте со мной? Одному мне, если честно, страшно. Вдруг он… умер.

– А ваш брат?

– Мой брат уже давно не может навещать отца.

Петр чего-то не договаривал.

– Я готовлюсь к худшему. Но мне нужен будет кто-то рядом со мной.

– Почему вы не попросите вашу жену?

– Вы сильная, но чуткая. Вы ухаживали за беженцами в той школе. Как я понял, вы выполняли какие-то функции медсестры.

– Не совсем так, я всего лишь вела там зарядку. В крайнем случае меня можно назвать сиделкой, но не медсестрой.

Он откинулся на стуле и закрыл ладонями лицо. Какое-то время он так и сидел, затем наконец взглянул на меня:

– Я буду вам очень благодарен. Мне это нужно.

А что нужно было мне? Побыть с ним еще, помочь ему, не видеть Льва, не видеть Анну.

К нам подошли двое мужчин. Одеты они были в гражданское, но смотрели на нас с подозрением. Один из них наклонился и положил руку на столик прямо между нашими бокалами. Петр не поднимал на них глаз, поэтому задать им вопрос пришлось мне:

– Мест больше нет?

– Вам тут дешевый дизель никто не предлагал? – Мужчина смотрел на Петра.

Я заерзала на стуле, Петр крутил свой бокал за ножку, взгляд его был расслаблен, веки полузакрыты, но я чувствовала, как под столом у него трясется нога. Левый дизель, значит.

– Эй, это я с вами разговариваю, – снова встряла я. – Дизель нам не предлагали, машину я давно продала, а муж мой никогда и не водил. По медицинским показаниям не может.

Наклонившийся наконец повернулся ко мне. Мы немного поиграли в гляделки. Я была сильным соперником – мужик моргнул, усмехнулся и выпрямился. Я продолжала пялиться на него, Петр продолжал крутить бокал, развалившись на стуле. Так и не скажешь, что он напряжен.

– Говорят, в городе заметили голодного медведя. Остерегайтесь, – сказал мужик.

Они ушли. Я обмякла. Петр продолжал сидеть так, будто его превратили в камень.

– Они ушли? – спросил он.

– Нет, еще говорят о чем-то с барменом.

– Мне надо сматываться отсюда, – тихо сказал он.

– Слишком странно, мы же еще не допили. Они поймут, что это вы толкаете дизель. Это ведь вы, да?

Петр кивнул.

– Я пытался заработать, чтобы уехать. Ничего особенного, мы просто сливаем дизель с судна.

– Понятно… Скажите, Петр, могу ли я вам помочь? Мне так нужна работа. Я уже устала маяться. В моей голове появляются разные мысли, которые мне не нравятся. Мне кажется, это все из-за того, что я уже столько времени не работаю. В этом городе для меня ничего нет… А я очень хладнокровная, как вы могли заметить. Мне кажется, я могу заняться чем угодно. Я умею стрелять, я была сиделкой. С искусством у меня уже ничего не получится, но мне кажется, я сумела бы даже зомби-апокалипсис пережить.

Петр покачал головой.

– София, вас не возьмут на эту работу. Думаю, вы понимаете, почему. Туда берут только своих, слишком опасно вовлекать кого-то со стороны. К тому же…

– Не говорите только, что это еще и потому, что я женщина, ладно? Повторюсь, что я умею стрелять. Однажды я убила росомаху. И я не боюсь медведя.

Он оторвал взгляд от своего бокала и посмотрел на меня.

– Я пошутила. Мы с мамой охотились только на куропаток, – сказала я. – Петр. Вы бы тоже с этим завязывали. Думаете, они намекали на что-то или просто интересовались?

– Не знаю, София, но нам лучше это больше не обсуждать.

– Хорошо. Давайте сменим тему. Скажите, вы уже подали заявление на переселение? – спросила я.

– Еще нет. Об этом я тоже не хочу говорить.

Снова открылась дверь в бар, и нас хлестнуло волной холодного воздуха. Я посмотрела на Петра – он погрузился в собственные мысли и на этот раз не стал предлагать мне пальто.

Отец Петра жил в получасе езды от нашего дома. Добирались мы на автобусе. Общественный транспорт теперь ходил редко, по расписанию, и всегда был переполнен. Мне вспомнились дни, когда я ездила в университет к первой паре. Полярная ночь, маршрутка, свет и тепло кабинета, сонные студенты. Я скучала по той жизни.

Район, в котором мы вышли, напоминал мне мой двор в Мурманске. Я жила в доме, который считался самой длинной панелькой в стране, и за время своего пребывания в Архангельске я немного отвыкла от этой серости, замкнутых дворов с ветрами, гуляющими в арках, и дырявым асфальтом.