Мусор, развороченные клумбы, вырванные полукружья шин, поваленные деревья, побитые окна – никто здесь не прибирал дворы, как это делали мы с Анной. Будто все заперлись внутри своих ячеек в бесконечных панельных сотах и ждали конца света. Может быть, он здесь уже наступил, и не было тут никого либо все они были мертвы.

В горле встал ком. Я не могла его протолкнуть, как будто я проглотила крупную острую кость. Мне хотелось обратно домой, на Кольский, к природе, к тундре, мягкому мху и сочными северным ягодам, к маминой наваристой ухе, к большому теплому отцу, который пах животным потом, собственным и своего стада, к его шершавым рукам и широкой спине, на которой он меня катал.

Я шла за Петром, который выбирал сухие участки, и его спина тоже была широкой, сильной, чуть сутулой. Он шел, опустив голову, глядя себе под ноги. Он был молчалив и задумчив еще больше, чем обычно.

Петр открыл дверь в подъезд своим ключом от домофона. Мы вошли, я услышала шуршание, но из-за Петра я не могла ничего разглядеть, а потом по моим ногам что-то пробежало. Я вцепилась в Петра.

– Крыса, – сказал он. – Всего лишь крыса.

Мы медленно поднимались, шаркая по лестнице, свет в подъезде не горел, с подоконников в пролетах свисали листья засохших растений. Воздух был спертый, будто никто из этого дома давно уже не выбирался и дверь на улицу не открывал. Я прислушивалась, но звуков, кроме нас, никто не издавал. Ни шума телевизора или разговоров за дверями квартир, ни шагов нам навстречу, ни хода лифта, ничего, никакой жизни. Но дом не мог быть пустым, если все разъехались, жилье заняли бы беженцы. Почему же здесь так глухо?

– У вашего отца живут беженцы? – спросила я.

– Не должны. Хотя, если честно, я даже не думал об этом.

Петр остановился у обитой дерматином двери на четвертом этаже. Из-за нее до нас доносилось шебуршание, будто телевизионные помехи, громкие и отчетливые. Петр коротко надавил на кнопку звонка. Кто-то ругнулся. Шаги, тишина, щелчки замков, и через миг дверь приоткрылась, брякнула старая цепочка. Она протянулась между нами с Петром и седым длинноволосым бородатым мужчиной.

– Отец, это я. Открой, пожалуйста, дверь.

– Они тебя прислали? – Мужчина оглядел подъезд. – Кто это?

– Это моя подруга. Мы пришли тебя проведать, никто нас не присылал. Да и о ком ты вообще говоришь?

– Они хотят забрать у меня квартиру, выселить. Прислали тебя, чтобы меня уговорить, значит, да?

Петр вздохнул. Из-за спины мужчины шумели помехи.

– Нет, отец. Я сам пришел. Что это у тебя там? Телевизор сломался?

– Это радио, – сказал он и закрыл дверь.

Мы с Петром переглянулись, затем дверь перед нами открылась, и не было уже никакой цепочки.

– Проходите. Только давайте поскорее. Они могут следить.

Петр зашел первым, я последовала за ним, стараясь ступать как можно тише, сама не зная почему.

– Отец, что за радио у тебя?

– Да это «Шуршалка». Они годами уже ничего не передавали и вдруг прервали молчание. Снова шифр.

С кухни и правда доносилось шуршание радио. Запах в квартире стоял хуже, чем в подъезде, ноги к полу прилипали, трудно было в принципе ступить куда-то – вся прихожая была заставлена стопками газет, переполненными пакетами с мусором, каким-то хламом. Петр спрашивал отца, почему тот не убирает в квартире, но его отец все твердил про эту «Шуршалку».

– Они передали новый шифр. Я точно тебе говорю. Это значит, они начинают. Они начинают… А мы ведь близко к ним, у нас есть шанс. Они поднимаются. Ты никогда не думал, что это лед, там двигатели, они греют поверхность!

Петр повел отца в комнату, а я пошла на звук радио – оно было включено на кухне, громко жужжало там как шмель. Звук накатывал волной и срывался вниз, сначала он был похож на шум от запуска ракеты, затем на удар о металлический таз. Я подошла к радиоточке и сделала потише.

– Шум прервался! Тихо, слушай…

Отец Петра прибежал на кухню и увидел меня рядом с радио.

– Они что-то передали? – тяжело переваливаясь с одной ноги на другую, он подошел ко мне и схватил меня за руки. Его длинные ногти впились мне в запястья.

– Нет, я просто убавила громкость. Простите…

Его глаза бегали, он выглядел перевозбужденным. На кухне показался Петр.

– Папа, что ты делаешь? Давай выключим его вообще? Зачем ты это слушаешь?

– Нельзя! Радио выключать нельзя! Они что-то передавали! Спустя столько лет! Ты все еще веришь в затопления? Сын, очнись! Это связано с НИМИ, с ними…

Последнюю фразу он проговорил почти шепотом, указывая в сторону окна. Только сейчас я заметила, как здесь было темно. Окна отец Петра заклеил газетными страницами, не было видно ни кусочка стекла, ни кусочка неба.

– Они уже поднимаются. По ночам, когда совсем тихо, ты слышишь гул из-под земли? Такой, почти как по «Шуршалке», только ощущаешь его всем телом. Все тело дрожит, весь дом вибрирует. Когда это началось, на следующий день диктор на «Шуршалке» впервые вышел в эфир.

Голова кружилась от этого звука. Душили здесь и шумы, и запахи, и темнота посреди утра. Я забеспокоилась, что радио меняет наше сознание, что-то в нем было гипнотизирующее, потустороннее или что-то из другого времени. Мне хотелось бежать отсюда. Мужчина явно был не в себе, у него наверняка какая-то мания преследования, может быть, шизофрения. И если он слушал это радио целыми днями, то оно вполне могло быть причиной этого его сумасшествия. Я не хотела провести тут больше не единой секунды, мне казалось, я сейчас закричу, я зажмурилась и зажала уши руками. Резко настала тишина.

– Я выключил радио, – услышала я глухой голос Петра.

Я открыла глаза – Петр и его отец к чему-то прислушивались. Я убрала руки от ушей и тоже стала слушать. Что-то копошилось в кухне.

– У тебя тараканы? Или это крысы?

Мужчина издал какой-то тихий стон. Петр громко и тяжело вздохнул.

– Простите… – я поняла, что даже не спросила, как зовут отца Петра, поэтому не знала, как к нему обратиться. – Может быть, вы хотели бы отдохнуть, а мы пока с вашим сыном все здесь приберем?

– Да я даже не представляю, сколько времени потребуется, чтобы это все убрать. У меня нет столько времени, папа!

– Все в порядке, я вам помогу. Сначала уложу вашего отца.

Я провела мужчину в одну из комнат. Он не сопротивлялся, видимо, его перевозбуждение прошло, и он устал. Я начала рыться в шкафах, хотела найти аптечку, посмотреть, какие таблетки он принимает, либо дать ему успокоительное или снотворное.

– Что вы ищете? – нервно спросил отец Петра.

– Да просто аптечку, у меня голова болит. Может быть, вы подскажете, где держите лекарства?

С кухни доносился грохот дверцами и ругань Петра.

– Сын! Она пришла, чтобы отнять у нас квартиру! – кричал мужчина.

– Пап, помолчи уже! Успокойся! – кричал в ответ его сын.

– А где Аня? – спросил он меня.

– Послушайте, ничего я у вас не забираю. Я правда подруга Петра. И Анны. И я всего лишь ищу у вас таблетки от головы. Не подскажете, где я могу их найти?

Я подошла к дивану и села перед ним, чтобы смотреть на него снизу, а не сверху. Почему-то мне показалось, что это его успокоит.

Он помотал головой как маленький ребенок.

– Ладно, ничего, – улыбнулась я ему и решила поискать в ванной.

Здесь тоже царил хаос. Унитаз протекал, на полу образовалась лужа, ванна была вся грязная с ярко-оранжевыми следами ржавчины. К тому же в ней были навалены книги с черными обложками, на которых изображены летающие тарелки, лучи света на фоне неба, планеты, знаки вроде аненербе, что-то про тайны фашистов. Огромная библиотека книг про НЛО и паранормальные явления, заговоры, мистические места, лабиринты, Гиперборею…

Однажды мой отец рассказывал мне про меряченье – загадочную болезнь Крайнего Севера. Среди ее симптомов – слабость, головокружение и беспричинное чувство страха. Иногда галлюцинации, бред и конвульсии. Я вспомнила это потому, что испытала нечто похожее, когда слушала ту радиочастоту. Не галлюцинации, конечно, только необъяснимое чувство страха и небольшую слабость.

Я открыла шкафчик над ванной – ничего. Какие-то таблетки я обнаружила на стиральной машине. Одни лежали в блистерах, другие были вынуты и разбросаны, что-то еще хранилось в коробках. Я стала изучать названия и гуглить, хотелось понять, что происходит с отцом Петра. Среди его лекарств я обнаружила препараты от эпилепсии.

Я вышла из ванной и направилась на кухню к Петру. Из комнаты, где я оставила его отца, не доносилось ни звука, наверное, он уснул.

– Петр, у вашего отца эпилепсия? – спросила я.

– Что? Вы с чего это взяли? – Петр перестал складывать мусор в пакет.

– Я нашла таблетки от эпилепсии и решила посмотреть симптомы в интернете. Среди них есть мания преследования. Ведь ему явно кажется, что за ним кто-то следит. Окна, двери…

– Слушайте, нет. Все нормально. Отец просто верит в инопланетян, думает, они нас атакуют.

Петр продолжил собирать мусор.

– Давайте я вам помогу? Ваш отец вроде бы успокоился.

– Тут очень много работы. Думаю, не на один день.

– Вместе справимся быстрее. Или, может быть, вызовем службу уборки?

– Отец их ни за что не впустит. Думаю, что я и вас зря сюда привел. Он решил, что вы хотите забрать его квартиру.

– Так и что это за радио «Шуршалка»?

– Частота, на которой одни помехи. Иногда диктор читает набор цифр и русских имен. Это, видимо, какой-то шифр – его пытаются разгадать радиолюбители. Они складывают из этих имен и цифр слова, получают достаточно бессмысленный набор и гадают, что это может значить. Мой отец считает, что эта частота создана для связи с внеземными цивилизациями. Как я и говорил, он не верит в затопления, он верит в пришельцев.