Раз в пару дней мы с Анной выходили на улицу, чтобы прибраться – очистить от мусора палисадник и территорию вокруг дома, подобрать сломанные ветви, посмотреть вокруг, нет ли раненых птиц. Мы делали новые съедобные кормушки в виде колец и развешивали их теперь уже не только в нашем дворе, но и за его пределами вдоль набережной.

Примерно так мы занимали все наше время – ветер срывал кормушки, раскидывал мусор, ломал деревья. Мы выходили на улицу в моменты затишья и убирали следы бушующей стихии.

А еще наш палисадник вечно засыпало песком с берега, и постоянно приходилось мыть окна, иначе было небезопасно – мы должны видеть реку и уровень воды в ней.

Все чаще звучали сирены и сигналы тревоги на телефонах. Мы перестали обращать на них внимание, просто включали погромче пластинки и все.

Петра в те дни я почти не видела. Мне казалось, Анна его избегает, наверное, ее сжирали муки совести или он все узнал и сам не хотел ее видеть. Анна делала вид, что вовлечена в наши с ней заботы, но мыслями она была далеко. А я, если честно, пыталась удержать ее рядом с собой подольше, чтобы она не возвращалась к Петру. Мне казалось, между ними освобождается место для меня.

При этом я тоже сторонилась ее мужа. Меня тянуло к его крепкому телу, которое было больше и тверже, чем у Льва. Петр был ниже, но плотнее, в его руках на секунду я снова оказалась девушкой из Ловозера, которая не совершила еще ни одной ошибки. Но для нее в этом мире больше не нашлось бы места, в этом мире могла выжить только такая женщина, как я.

Однажды Петр мне приснился. Было темно. Я встала с кровати и медленно побрела на кухню. За столом в одиночестве задумчиво сидел он, играла пластинка Селин Дион. Я спросила у него, что случилось, и Петр сказал, что Анна сбежала со Львом. Сначала его лицо было печальным, но затем он рассмеялся.

– А я как раз не знал все это время, что мне делать. Я давно понял, что она меня не любит, что она беременна от Льва, и теперь наконец все раскрылось. – Петр вскочил, подошел ко мне и сжал мои плечи. – Я ведь тоже ее не люблю. Я тебя люблю, Соня! И теперь мы можем быть вместе. Никто нам не помешает, ни моя жена, ни твой муж, никто! Эх, Соня… Мы будем так счастливы. Заведем семью и уедем отсюда… А помнишь, как нам было хорошо раньше, когда ты была еще девчонкой?

– Это когда? – спросила я его.

Он молчал. Я рассматривала его, и чем дольше я изучала его лицо, тем отчетливее видела перед собой уже не Петра, а Володю. Его кожа светилась красным. Я повернулась к окну и увидела, что прямо в нашем палисаднике низко над землей мерцал свет от полярного сияния. Красное пятно густело и волновалось, то приближалось, то удалялось. Вдруг раздался стук в стену – один удар, второй, третий. Я вышла в палисадник и увидела, как олень бьется рогами о наш дом. И это уже был не Архангельск, а наш дом на Кольском. Сияние путалось в раскидистых рогах оленя, растекаясь по ним алой кровью. Меня позвали из-за спины. Я обернулась – в дверях стоял не Володя, а мой отец.

Проснувшись вся в поту, я оглядела пространство темной комнаты. За окном качались ветви деревьев. Рядом с моей кроватью на раскладушке лежал муж. Я легла, пытаясь прогнать морок.

Тот сон растревожил меня. Я снова начала плохо спать. Ко мне снова являлась мать. А еще я стала часто вспоминать Маремьяну. Машу. Володину дочь.

Она была моей студенткой.

Маша сама вызвалась писать курсовую у меня и в качестве темы выбрала кыррьи – меховую мозаику саамов, которой они украшали свои сумки и коврики. Но почти никакой информации об этом виде декоративно-прикладного искусства в интернете она найти не могла, из-за чего сильно психовала. А я не могла ей помочь, потому что считала, что основную часть работы должны выполнять студенты, а не их научные руководители. Я не бегала за ней, не напоминала о сроках, и когда Маша решила поменять тему курсовой, было уже поздно. Встал вопрос о том, сможет ли она наскрести хоть сколько-нибудь информации о кыррьи, чтобы защититься.

– Может быть, ты поспрашиваешь в саамском центре в Ловозере? Сделаем интервью с саамами, это будет настоящее украшение твоей курсовой, – говорила я ей.

Но Маша была упрямой и ленивой. Она не хотела возвращаться в наше село даже ради собственного исследования. Незадолго до предзащиты я написала Маше письмо с просьбой прислать мне, сколько готово. Она прислала мне страниц семь о том, кто такие кольские саамы.

– Ох, Маша, ну почему ты такая дура? – бормотала я себе под нос, когда читала текст, который она скопипастила из интернета.

– Что за Маша? – спросил Лев, который лежал в постели рядом со мной.

– Одна студентка, – ответила я. – Полный ноль.

– Разве можно так говорить про своих студентов? – Лев нежно коснулся кончиками пальцев моей руки.

– Ты прав. Так нельзя, – сказала я и убрала его руку со своей.

Я написала Маше, что той не хватает еще дважды по столько же страниц к завтрашнему дню, иначе она не будет допущена к предзащите. Перед Машей замаячило отчисление, она запустила не только курсовую, но и не сдала экзамен еще с зимней сессии.

Но никакого текста мне Маша не прислала, и защиту ее курсовой перенесли на осенний семестр.

С Машей мы не виделись несколько месяцев, ни летом, ни в начале учебного года. И однажды ближе к зиме, когда внутри меня уже созревал плод, после пары я задержалась в кабинете, чтобы ответить на письмо своего дипломника. Я сидела за столом, когда в кабинет кто-то вошел и закрыл за собой дверь. Я обернулась и увидела Машу.

На ней была черная толстовка, грязные волосы висели сальными прядями разной длины у лица, будто Маша стриглась сама, да еще и без зеркала. Я подумала, что она подражала какому-то персонажу аниме, поэтому ее прическа меня не насторожила, хотя должна была. Это потом уже в моей голове стали возникать картинки, как Маша стояла в ванной, рыдала и хаотично состригала себе прядки волос то тут, то там, как она била себя по голове ножницами, как хотела воткнуть их куда-нибудь в себя…

Маша часто дышала и смотрела на меня исподлобья, ее ноздри раздувались. Нижняя часть ее лица была массивной и пухлой – она была некрасива, она была совершенно не похожа на своего отца.

– Маша, ты принесла курсовую? – спросила я.

Она промолчала.

– Маша, у меня нет времени на твои слезы. Ты либо сдаешь мне курсовую, либо я снова не допускаю тебя до защиты. Тебя же отчислят, ты понимаешь это? Просто напиши хоть что-нибудь уже на этих двадцати страницах, и я зачту тебе работу!

Рука Маши дернулась. Она стала что-то доставать из кармана своей толстовки. Между пальцев блеснул какой-то предмет. Она зажала его в кулаке, что-то небольшое, но блестящее.

– Маша, у тебя с собой флешка? Давай ее сюда, – сказала я и протянула ей открытую ладонь.

Тут Маша кинулась на меня.

Она схватила меня за запястье, повернулась ко мне спиной, выкручивая мою руку и больно отгибая мои пальцы. На миг я решила, что она хочет сломать мне что-нибудь, но вдруг в мою ладонь воткнулось что-то острое. Я вскрикнула:

– Маша! Что за херня? – Я попыталась вынуть руку, но только сделала себе больнее.

– Не дергайтесь! – крикнула Маша, и я застыла от испуга.

Она чем-то царапала мою ладонь, и тогда своей свободной рукой я прикрыла ей глаза и немного на них надавила. Маша ослабила хватку, и я освободилась – на моей ладони остались ранки, не глубокие, но их сильно саднило. Она что-то попыталась написать. Какие-то буквы. Я вглядывалась в царапины на руке, когда Маша воспользовалась моим замешательством и толкнула меня. Я полетела назад, уткнулась в стул на колесиках, который тут же поехал, и я оказалась на полу.

– Маша, что ты делаешь? Ты с ума сошла?

Я решила, что у нее поехала крыша, что она хочет меня убить. Я попыталась встать, но не смогла и поползла назад.

Маша принялась орать:

– Вы виноваты во всем! В том, что мы с мамой уехали! В том, что отец нас больше не любит! Вы спали с ним все это время! Вы – шлюха! Вы – настоящая сука! Из-за вас я пошла сюда учиться, я ждала, хотела что-нибудь о вас узнать, что-нибудь плохое, хотела рассказать ему про вас, хотела, чтобы вы от него отстали! Отстаньте от него! Просто… умрите! Я хочу, чтобы вы сдохли!

Маша перешла на визгливые крики, я пыталась ее успокоить, боялась, что кто-то услышит и придет, а еще боялась, что у Маши с собой нож, что она попытается его в меня воткнуть, но мне было очень стыдно за все те слова, что она выкрикивала, и я не хотела, чтобы мои коллеги узнали, что я сплю с ее отцом. Поэтому я никого не звала, только шептала о том, что я беременна от другого мужчины, что я выхожу замуж, что ее отец меня не любит, что у нас уже давно ничего с ним нет… Из глаз у меня лились слезы, я всхлипывала и все повторяла и повторяла про ребенка и другого мужчину.

Наконец я поняла, что слышу только свой собственный голос, свой собственный плач. Маша больше не истерила, а внимательно слушала меня, тоже сидя на полу. Она была вся красная, пыталась восстановить дыхание, в руках она вертела то ли складной ножик, то ли маникюрный набор. Помню, что у нее было много серебряных колец. Почти на каждом пальце по кольцу.

Я тоже замолчала.

– Вы правда беременны и выходите замуж? – спросила она меня.

Я кивнула. Маша кивнула в ответ.