– Теперь я понимаю ваше настойчивое желание держать оружие под рукой, – сказал наконец он. – Похоже, мы против воли стали причастны к запутанным и опасным событиям, и это только подтверждается атмосферой страха и беспокойства здесь, в самом сердце империи.
– Что вы имеете в виду?
– Все это, – Миятович коротко махнул рукой, как бы указывая на зал, полный счастливых, довольных людей и оживленного ропота, – всего лишь иллюзия. Новые нападения Потрошителя участились – после паузы в несколько месяцев, когда все уже думали, что убийца исчез навсегда. Они вызывают глубокое беспокойство в сердцах и душах жителей Британии. Конечно, пресса вносит огромный вклад, сообщая зачастую ошибочные, но сенсационные сведения. А столичная полиция усугубляет все неспособностью поймать преступника. Возможно, Милан отправил вас сюда под предлогом более важного и тайного дела, но это не отменяет острую потребность Скотленд-Ярда в вашем экспертном мнении. Поэтому завтра в 11:30 у нас назначена встреча у реки на Уайтхолл-Плейс, 4. Вы познакомитесь с отрядом, который в прошлом году охотился на Потрошителя, а сейчас отвечает за раскрытие новых убийств. И я прошу вас, Глишич, помогите им, если это возможно, прежде чем закончите с основной задачей.
– Вы думаете, что таинственный похититель и шантажист выйдет со мной на связь?
– Скорее всего. Да, остается вопрос, кто и почему организовал на вас нападение. Но, думаю, мы и это сможем понять. А пока я жду подтверждения аудиенции у Ее Величества.
– Я встречусь с королевой Викторией?
Миятович несколько расстроенно провел кулаком по лицу.
– Да, она об этом попросила. Королева сейчас в Виндзоре, в своей резиденции, и наше посольство ожидает ответа, когда Ее Величество вернется в Букингемский дворец. Но великие правители иногда медлительны с такими вещами – однажды я шесть месяцев ждал в Константинополе, чтобы меня принял султан…
Глишич осушил бокал и попросил у официанта его снова наполнить. Вряд ли в ближайшее время представится возможность для подобного удовольствия, так что хотелось воспользоваться ею сполна.
Через несколько часов, вернувшись в пансион, Глишич принял теплую ванну, лег на мягкий матрас, укрылся прохладным одеялом и заснул под звук дождя, стучащего по стеклу.
Жаль, что сны поджидали его не из приятных.
Глава 8 Запомните это имя
Глава 8
Запомните это имя
После того разговора в баре Глишича несколько дней преследовал зуд под кожей: хотелось содрать ее, чтобы избавиться от страданий. Он едва справлялся с простыми задачами и чувствовал себя человеком, который ни на что не способен. Все казалось бессмысленным: после типографии он сразу же отправлялся домой, а утром после шести ехал в бывшее имение металлурга Штейнлехера на Варошских воротах, избегая дороги, ведущей мимо «Дарданелл». Глишич боялся столкнуться с Тасой Миленковичем из-за легкомысленного обещания помочь с расследованием убийств Зарожского Кровопийцы.
Язык быстрее ума! Как мог взрослый человек, словно какой-то болтун, ляпнуть первое, что пришло в голову, лишь бы не молчать? А именно это и произошло с Глишичем – ему словно сам дьявол прошептал на ухо те слова.
Тяжелее всего было ночью: стоило сомкнуть веки, как перед глазами всплывали всевозможные образы, потусторонние и фантасмагорические, полные жутких предчувствий и черных предзнаменований. Казалось, что кровосос проник к нему в голову и издевался изнутри. С чего Глишич решил, что именно он сможет найти злодея, который много лет устраивал кровавый пир?
В один из дней он, как обычно, возвращался вечером домой. Ветер утих, и холод уже не так досаждал, хотя стужа пробиралась под брюки и от сухости покалывало кожу под глазами и на носу – в единственных местах, не прикрытых волосами. Завернув за угол, Глишич столкнулся с Лазой Лазаревичем, идущим навстречу.
– Посмотрите-ка, кого я вижу! – воскликнул друг. – Что это за редкий зверь? Не хочешь ли заехать со мной в «Дарданеллы»?
Глишич попытался найти оправдание и увильнуть от приглашения, но идеи рождались неуклюжие, больше похожие на ярмарочные сказки. Он понял, что не обманет Лазу, и с тяжелым сердцем признался:
– Нет, не могу. Мне ужасно стыдно.
– Почему? – удивился Лазаревич.
Пришлось напомнить о спонтанном обещании. Друг понимающе кивнул.
– Да, я тогда еще удивился, как это ты так легко пообещал помощь.
Глишич съежился, ему захотелось стать маленьким, незаметным, будто спонтанное обещание высасывало из него жизнь.
– Я просто тогда пожалел Тасу.
– Эх, мне его тоже жаль, он выглядел таким встревоженным, но это не значит, что мы должны брать на себя то, в чем мы не сильны.
В глубине души Глишич согласился с Лазаревичем: у каждого человека есть своя ноша. И все же захотел оправдаться еще раз, но не успел, потому что Лаза продолжил свою мысль:
– Ведь ты писатель, Милован, и хороший, если позволишь тебя похвалить, хороший. Так почему бы тебе не написать рассказ про этого кровопийцу и показать, как ты понимаешь и видишь эту историю? – Заметив недоумевающий взгляд друга, Лаза пояснил: – На твоем месте я бы взял перо и придумал историю этого кровопийцы: что толкает его на все эти преступления, как они влияют на его душу.
Глишич задумался. Что, если и правда перенести на бумагу все те образы, что приходят к нему в кошмарах? Лицо его просияло. Так он и сделает!
– Я в долгу перед тобой, мой дорогой доктор, – воскликнул он, обнимая Лазаревича.
– Ради бога, ты меня сейчас задушишь, – выдавил Лаза, уткнувшись лицом в пальто друга.
– Ты мой спаситель, – сказал Глишич, отстранившись и широко улыбнувшись.
Лазаревич молча принял комплимент, опасаясь, что друг снова его слишком крепко обнимет.
В квартире, даже не переодевшись, Глишич сразу убрал со стола все, что могло отвлечь, разложил листы бумаги, чернильницу, перьевую ручку. Давно он не испытывал такого волнения перед тем, как сесть писать. К священному делу рассказывания историй он всегда относился с трепетом и верил в существование того, что некоторые называли «боязнью чистого листа». Как и многие писатели, он чувствовал тревогу, прежде чем первые слова попадали на бумагу, боялся, что настанет день, когда не сможет выжать из себя ни одной буквы, как если бы все их уже потратил. Своими волнениями Глишич никогда ни с кем не делился, но предполагал, что коллегам по перу был знаком этот страх и они справлялись с ним как умели.
Глишич пододвинул стул и сел. В голове прозвучали слова Лазы Лазаревича: «Пиши, как ты понимаешь и видишь эту историю».
Как он сам до этого не додумался? Совет друга не заключал в себе мудрость, он был просто логичным и разумным. Глишич взял перо, снял колпачок и начал выводить буквы тонким, угловатым почерком, совсем не свойственным человеку, который часто записывал свои мысли. Черновики писателей чаще выглядели неряшливыми и неопрятными, как и их идеи, которые следовало очищать, прежде чем переносить на бумагу.
Глишич улыбнулся, словно вспомнил тайну, доверенную только ему. История началась так, как можно было только мечтать. Пока он не знал, в какую сторону та повернет, но он разберется по ходу дела. Главное, что он уже отправился в путешествие, как мореплаватель, жаждущий открытий, а сядет ли в итоге корабль на мель или поможет найти новый мир – еще предстоит выяснить. Конечно, ему хотелось второго, причем не ради себя, а ради Тасы Миленковича.
Ночь предстояла долгая. Глишич проверил, сколько масла в лампе, убедился, что достаточно, поставил на плиту чайник, достал коробку с полки. Чая оказалось не так много, как хотелось бы, но ему должно хватить до утра. Вдохновение бодрило, Глишич собирался работать над текстом всю ночь.
Под утро он подкинул в камин последнее полено, раскаленные угли зашипели и погасли. Придется сходить в сарай, наколоть дров и почистить печь от золы. Он неожиданно провел целую бессонную ночь над рукописью, поэтому приготовленные накануне дрова закончились. Желудок напомнил, что уже двенадцать часов не видел ничего, кроме чая. Благо, с вечера осталась буханка хлеба. Глишич взял ломоть сала, отрезал от буханки два толстых куска, положил на него сало, посыпал щепоткой соли и большим количеством душистого перца.