Во время завтрака он прочитал написанное с безопасного расстояния, чтобы по неосторожности не испачкать бумагу и не смазать чернила. Не хотелось бы отдавать Тасе грязную рукопись.
Перекусив, Глишич смахнул крошки со стола, положил рукопись на середину и снова с головой погрузился в текст. Все, что он хотел сказать, более или менее вписалось в историю – осталось только придумать для нее название. Он наполнил чубук, который предпочитал трубке, закурил, выдохнул дым и закинул ноги на табуретку. Пока неизвестно, будет ли полезен рожденный в ночи очерк, но, по крайней мере, он предстанет перед другом с чистой совестью. Затянувшись табаком, он взялся за бумагу и написал два послания. Одно для Тасы Миленковича с предложением встретиться вечером в «Дарданеллах» по личному вопросу, который они недавно обсуждали. Второе – в типографию, с пояснением, что не сможет сегодня прийти на работу, поскольку настолько слаб, что не мог встать и всю ночь пролежал в постели из-за лихорадки. Положил письма в конверты, растопил воск над пламенем свечи, вылил на конверт и вдавил печать. Посмотрел на карманные часы – время перевалило за семь утра.
Глишич вышел из комнаты и отправился по коридору к последней двери справа. Постучал три раза, отступил, покашлял в кулак, прочищая горло. Послышались шаги, дверь открыла женщина средних лет. В молодости, судя по чертам лица, она была красавицей, но с возрастом от красоты почти ничего не осталось. Женщина смерила Глишича взглядом с головы до ног.
– Ваш сын здесь, госпожа Петрович?
Соседка нахмурилась, но кивнула, оглянулась и крикнула:
– Рато. О, Рато, иди сюда!
Из комнаты выбежал мальчик, который с улыбкой поздоровался, увидев Глишича.
– У меня есть для тебя задание, – сказал писатель мальчику, – если твоя мама не возражает.
Мальчик умоляюще посмотрел на мать, которая только пожала плечами и, не говоря ни слова, оставила Глишича поговорить с сыном.
– Возьми два письма – одно отнеси в типографию, где я работаю, и передай мужчине у входа. С этим ты легко справишься. А вот второе письмо нужно доставить первому секретарю полиции Тасе Миленковичу. Передай его лично в руки, объясни, что это важное сообщение от его друга Милована Глишича. Подожди, пока он прочитает письмо, и дождись ответа. Могу я на тебя рассчитывать?
Ратомир кивнул и улыбнулся. Реакция мальчугана развеселила Глишича, и он вложил в его руку монету. Тот не в первый раз доставлял его письма, как самый доверенный посыльный. Глишич вернулся в комнату, убедился, что огонь в камине еще горит и можно подождать, когда он погаснет, прежде чем идти на улицу за дровами, лег на кровать и мгновенно уснул.
В это время маленький Ратомир быстро оделся, натянул шапку на уши, укутался в дырявый от моли шарф и сказал матери, что собирается отнести письма господина Глишича. Она спросила, заплатил ли писатель ему за услугу. Ратомир показал серебряную монету с изображением князя Милана. Мать взяла ее, осмотрела с обеих сторон и положила в карман фартука.
– Тогда чего же ты ждешь? Беги!
Мальчик вылетел из комнаты и бросился вниз по ступенькам так, что эхо шагов разнеслось по дому. Он выбежал в переулок прежде, чем хозяйка на первом этаже успела его отчитать, и нырнул в колючий холод. Ратомир бежал во всю прыть своих ног, он пыхтел, а изо рта шел пар. Пронесся мимо пожилого мужчины и услышал в спину проклятия: снег взметнулся и облепил штанины мужчины.
Глишич намеренно снял квартиру как можно ближе к месту работы, чтобы не тратить время на дорогу, поэтому мальчишка быстро добрался до типографии. Рассказал охраннику на входе, кто его послал, и вручил первое письмо, ему пообещали все передать, и Рато побежал в сторону здания полиции. Свернув за забор, он замедлил шаг, чтобы отдышаться, взглянул на витрину магазина с тканями и увидел, что его нос был такой красный, что напоминал спелое яблоко. Мальчишка рассмеялся и рванул со всех ног дальше.
Он то бежал, то быстро шел, а когда наконец оказался перед главным полицейским зданием, сразу направился прямиком к усатому полицейскому, стоявшему на посту у входной двери.
– И куда это ты собрался?
Рато не понял, шутливо был задан вопрос или серьезно, поэтому поскорее выпалил:
– Мне нужно увидеть господина Миленковича.
Усы полицейского задергались от сдавленного смеха.
– Тебе повезло, ты разговариваешь сейчас именно с ним. Что же тебе от меня надо?
Мальчик вынул письмо из-за пазухи.
– Я должен передать вам письмо от господина Милована Глишича.
Услышав имя писателя, полицейский выпрямился. То, что Милован Глишич был другом Тасы Миленковича, в управлении знали все, как и то, что Миленкович уважал Глишича и как человека, и как писателя.
– Так чего же ты сразу об этом не сказал? Только время мое на болтовню потратил, как базарная баба! – Полицейский широко распахнул дверь, словно почетному гостю, и подсказал, куда идти: – Беги вверх по лестнице, затем прямо по коридору, третья дверь и есть кабинет Миленковича.
Мальчик повиновался, вошел в здание, поднялся по лестнице. Мимо него проходили люди, но никто не спросил, куда он направлялся. Детей с давних пор считали самыми быстрыми и надежными курьерами, теми, кто не будет задавать лишних вопросов и кого не волнует, что написано в сообщении, которое они передают. И сейчас парнишка явно нес важное послание, которое не могло ждать.
Рато прошел по коридору, отсчитал третью дверь, постучал в нее и, не дожидаясь ответа, нажал на дверную ручку. Заглянул внутрь, весь раскрасневшийся от бега и важности поручения. За массивным столом из цельного дерева сидел мужчина, он оторвал взгляд от документа в руках и посмотрел на посетителя.
– Что вам нужно, юный господин?
– У меня важное письмо для господина Миленковича…
– Да ладно, – улыбнулся Таса. – И от кого же это письмо, могу я узнать?
– От господина Милована Глишича, – отрапортовал Рато, сжимая в одной руке шерстяную шапку, а в другой – конверт.
Таса подпрыгнул как ошпаренный.
– Почему, черт возьми, ты сразу не сказал, что оно от Милована! Давай его быстрее.
Мальчик отдал конверт и отступил на несколько шагов. Таса прочитал послание из нескольких строк, глаза его загорелись, он отложил бумагу и сказал:
– Я сейчас подготовлю ответ, а ты отнесешь его господину Глишичу как можно скорее.
Миленкович написал пару предложений, протянул мальчику конверт, достал из кармана монету и вложил в ладошку. Рато спрятал ее, рассчитывая на этот раз не рассказывать матери о вознаграждении, взял письмо и вышел из кабинета.
Покинув здание полиции, он побежал, не глядя под ноги.
Милован проснулся от холода. Оказалось, что он заснул, не укрывшись одеялом. Он сел в кровати, растер плечи.
«Боже, как холодно».
Камин остыл. Глишич подергал ручку решетки взад-вперед, открыл дверцу печки, и из нее выпорхнуло облако пыли, словно серые бабочки или порох после выстрела из пистолета. Глишич почистил камин, высыпал отгоревшие угли в металлическое ведро на террасе. Пока одевался, чтобы отправиться за дровами, в дверь комнаты постучали. На пороге оказался Рато, пытающийся отдышаться.
– Ты раскраснелся так, будто убегал от тодорцев[16].
Мальчишка передал письмо Тасы, сказав, что тот попросил доставить ответ как можно скорее.
– Ты молодец. – Глишич пригладил волосы и уточнил, когда Рато уже собрался уходить: – Таса оценил твои усилия?
Рато улыбнулся, обнажая немногочисленные целые зубы, а Милован кивнул и приложил палец к губам: это будет их маленькая тайна, о которой матери мальчика знать необязательно.
Глишич вернулся к столу и вскрыл письмо ножом.
От этих строк Глишич почувствовал прилив воодушевления. Впервые он поверил, что предстоящая встреча сдвинет с мертвой точки дело Зарожского Кровопийцы. Образы из сна становились все более яркими, будто теперь он видел их наяву.
В «Дарданеллах» оказалось многолюдно: все столики в углу, кроме одного, были заняты. Зимними вечерами посетители проводили здесь время за бесконечными дискуссиями о политике и других вопросах, на которые не могли повлиять. Глишич не раз слышал, как после нескольких рюмок бренди в тавернах заключались важные соглашения, но они не покидали пределы этих стен, покрытых табачным налетом, и не воплотились в жизнь. Обещания давались легко, язык, расслабленный от алкоголя, действовал быстрее мыслей. Глишич знал, что большинство из тех, кто публично заявит здесь о крепкой дружбе, продержится в друзьях ровно столько, сколько простоит бутылка спиртного на столе. А затем – ищи-свищи.