Глишич поднес «паркер» к носу и вдохнул запах, исходивший от стволов. Аромат оказался приятнее нюхательного табака. Хоть писатель никогда не пользовался оружием и не служил в армии, он бы предпочел запах пороха табаку. Что-то в этом прекрасном и совершенном орудии смерти придавало особое спокойствие и уверенность в себе. И все же он понял, что не сможет выстрелить в живое существо так же хладнокровно, как выстрелил в доску, сыгравшую роль Кровопийцы.

– Знаешь, – начал Таса, – я слышал разные истории об Америке, пока жил на востоке. Русский император очарован их дикой природой. Когда Александр был там, его водили охотиться на мохнатых зубров в прерии, и, будучи заядлым коллекционером оружия, император вернулся из поездки с набором из двадцати винтовок и револьверов – среди них был и этот обрез. Александр так восхищался местными историями, что все придворные знали их наизусть. Одну из легенд рассказали и мне: о некоем Джоне Холлидее, бывшем дантисте из Джорджии, известном игроке и любителе оружия. Джона долгое время считали самым опасным стрелком. Якобы он переехал на Запад, в более благоприятный климат, из-за болезни. По легенде, он впервые взял в руки пистолет, попробовал выстрелить, стоя перед зеркалом в номере отеля. А затем спустился вниз, навстречу головорезам, которые хотели его убить. Вот кого ты мне напоминаешь, Милован.

– Пожалуйста, забери эти дымящиеся стволы, Таса. Ружье – хорошая вещь, но перо может быть более смертоносным.

Таса рассмеялся.

– Тогда иди к Кровопийце с пером, а я позабочусь, чтобы у меня в руках было что-то более убедительное. Судя по рекламе, которую я видел в английской газете, когда был в Петербурге, этот обрез сделали для джентльмена, готового удивлять.

– Безупречен, как машинка «Зингер», – подмигнул Глишич. – Кстати, ты так и не рассказал, чем занимался в Петербурге и Москве.

Таса покосился на друга, погладил усы и покачал головой.

– Это государственная тайна, Милован. К сожалению, о некоторых вещах я не могу говорить даже самым близким друзьям. Все, что могу сказать, – работа была трудной, но я сделал все, что мог, для обеих стран: и для Российской империи, и для нашей Сербии.

Глишич не стал настаивать и убрал обрез в деревянный футляр.

– Как только вернемся в Белград, мне придется купить чистящие и смазочные материалы.

Полицейский с интересом отметил, как писатель ловко обращался с оружием, прищурился и хитро сказал:

– Милован, ты думаешь, что мы не знаем, кем был твой дед, куда он ходил и какие неприятности доставил не только туркам, но и местным богатым купцам, когда был арамбашой?[22] Кровь вояки – это кровь вояки. Неудивительно, что ты держишь этот обрез и обращаешься с ним так, будто вырос с оружием и знаешь его с колыбели.

Глишич замер и удивленно посмотрел на друга из-под полей шляпы, на которую падал снег.

– Эм… Откуда ты узнал, что мой дедушка был партизаном?

– Я много чего знаю, но не всегда об этом говорю, – улыбнулся Таса. – Например, то, что более десяти лет в районе Валево страх вызывал…

– Нет!

– …тот, кого звали…

– Помолчи, Миленкович, ты увлекся!

– Дядя Глиша!

Таса рассмеялся, да так заразительно, что Глишич присоединился – оба расхохотались под тяжелыми серыми зимними облаками.

Дальнейший путь продолжился по бездорожью и сугробам. Снег подтаял, и из-за этого правое колесо кареты заскользило на краю оврага. Все произошло в мгновение ока, Таса только успел крикнуть: «Мы сейчас перевернемся!» – как это уже произошло.

Карета наклонилась в правую сторону, и двойка лошадей не смогла этому противостоять. Кони испуганно заржали, Таса выругался от страха, почувствовав, что они покатились вниз по склону. Пассажиров качнуло, они отчаянно попытались ухватиться хоть за что-нибудь. Глишич потерял сознание до того, как карета остановилась на дне оврага.

Очнувшись, Глишич осмотрелся. Ожидаемый вид салона кареты, в которой он несколько часов ехал с Тасой, сменился дымкой, а тело пронзила всеобъемлющая боль. В голове промелькнула единственная мысль: «Я умер!» Смерть подобралась близко, обожгла дыханием шею, прошептала на ухо заманчивые слова. Но если он умер, разве боль не должна была остаться в теле, которое он покинул?

Дымка постепенно рассеялась, и предметы на краю поля зрения приобрели очертания.

Взгляд сфокусировался на одной точке: на трещинах в потолке, которые тянулись из одного конца в другой, словно вены. Глишич попытался пошевелить головой, но даже это простое движение вызвало боль. Он снова закрыл глаза, стиснул зубы, напрягся, ощущая, как по телу пробежала дрожь, решил отдохнуть, хотя бы минут пять или десять, и попытаться еще раз.

«Расслабься, забудь обо всем: о несчастном случае, о Зарожском Кровопийце. Просто расслабься», – повторял про себя Глишич, и, на удивление, боль отступила. Даже удалось пошевелить пальцами правой руки, но беспорядочно, почти незаметно по сравнению с тем, как обычно мог двигать пальцами человек. Этого хватило, чтобы заслониться от слепящего света лампы. Глишич откашлялся, чтобы прочистить горло, а когда попытался заговорить, изо рта вырвался лишь невнятный шепот.

– Не двигайтесь, – раздался низкий мужской голос. – Судя по беглому осмотру, у вас нет переломов, только многочисленные ушибы, в том числе в области ребер. На всякий случай я туго перевязал вас, чтобы вы не навредили себе.

Глишич моргнул, давая собеседнику понять, что услышал, предположив, что это врач или человек, разбирающийся в медицине.

«Повезло», – подумал он и собрался спросить у спасителя, как поживает Таса.

Мужчина будто прочитал его мысли.

– У вашего друга травмы посерьезнее, но они не опасны для жизни.

Это знание подействовало как эликсир. Глишич широко раскрыл глаза и смог наконец рассмотреть собеседника: вьющиеся волосы, продолговатое аскетичное лицо, правильный нос и тонкие усы, которые спускались от кончиков губ до сильной квадратной челюсти. Больше всего поразило ледяное спокойствие во взгляде.

– Все в порядке, господин Глишич. Вы в надежных руках. Меня зовут Саванович… доктор Сава Саванович.

То, что к нему обратились по имени, вызвало подозрения, хотя если это врач и он провел осмотр, то наверняка нашел документы.

– Отдохните, – сказал доктор. – Уверен, вы скоро сможете встать. Я пока уделю внимание вашему другу.

Глишич осмотрелся, на этот раз хватило сил оторвать голову от подушки настолько, что борода коснулась груди. В маленькой комнате находилась только кровать, на которой он лежал, и табурет у стены. В отличие от потолка, стены слепили белизной – их будто только что покрыли известью, и они раздражали глаза, привыкшие к темноте под закрытыми веками.

В комнату вошел мужчина с большим металлическим ящиком в руках. В отличие от высокого и стройного предшественника, этот был низкорослым и хилым, словно в юности он недоедал: правое веко опущено, нос сплющен – видимо, из-за несчастного случая в прошлом. На нем была крестьянская одежда: суконные чакширы[23] и опанки[24], грязная рубаха под вязаным шерстяным жилетом.

«Словно Квазимодо из романа Гюго, только с бородой», – содрогнулся Глишич.

Мужчина опустил ящик на пол, достал из него и поставил на стол деревянный сундук, не такой элегантный, как тот, в котором хранился «паркер». У сундука вместо замков оказались простые крючки. «Квазимодо» отщелкнул их, поднял крышку и начал вынимать предметы: три стеклянных сосуда с широким горлышком, которые могли бы сойти за бокалы для шампанского, если бы у них внизу не находились трубки с медными кранами на конце. Рядом лег огромный шприц из того же материала и моток резинового шланга.

Глишич присутствовал при вскрытиях и узнал набор для обескровливания! Им выпускали кровь из тела умершего человека. Но зачем он здесь сейчас? Ведь они находились не в морге, и в комнате не было трупов.

И тут он понял. Он в доме Зарожского Кровопийцы!

В ужасе Глишич опустил голову на подушку, потолок снова заполнил его поле зрения, только на этот раз трещины запульсировали, будто по ним потекла кровь. Вся комната ожила, из стен высунулись руки и попытались дотянуться до гостя.

Именно в этот момент дверь открылась, «Квазимодо» выронил шприц и быстро наклонился, чтобы поднять его. В комнату вошел доктор Сава, он ударил коротким кожаным ремнем «Квазимодо» по спине, тот вскрикнул, как раненое животное, упал на пол и стал целовать ноги человека, который неистово его избивал.

– Прекратите! – крикнул Глишич.

Как по команде Саванович перестал бить калеку и уставился на мужчину на кровати.

– Судьба этого несчастного вас не касается, господин Глишич. Его можно сравнить с дождевым червем, за исключением того, что последний полезен.

– Он такой же человек, как вы или я, – выпалил Глишич.

– Правда? – удивился собеседник. – Вы, писатели, смотрите на жизнь через розовые очки, но если бы вы видели все, как вижу я, то поняли бы, о чем я говорю.

– А как вы смотрите на подобные вещи? Как относитесь к людям, которых убили, притворяясь Кровопийцей?

Сава замер, молча посмотрел на него пару мгновений и зааплодировал, сначала тихо, потом все громче и громче.

– Браво, господин Глишич. Но ваша проницательность вас подвела. – Он выхватил шприц из рук «Квазимодо», осторожно положил его на стол рядом с тремя пробирками для извлечения. – Кстати, поздравляю вас с рассказом «Переполох в Зарожье». Мне он понравился. Жаль, что это окажется вашей последней опубликованной работой.