— Отец, прошу тебя! Мама, он вас убьет! — кричала Мирьем.

— Лучше мы умрем! — кричала панова Мандельштам.

— Это ты беги, ты спасайся! — вторил ей панов Мандельштам. Он все пытался обнять дочку.

Но Мирьем помотала головой, повернулась к нам и крикнула:

— Ванда! Ванда, помоги мне!

Ванда кинулась к ней, ну и нам с Сергеем деваться было некуда. Мирьем подтолкнула мать к Ванде и сказала:

— Прошу тебя, уведи ее!

— Нет! — ответила панова Мандельштам и вцепилась в руку Мирьем еще крепче.

Я видел, что Ванда растерялась. Она хотела сделать, как хочет Мирьем, и как хочет панова Мандельштам тоже. Ей очень надо было выполнить и то и это, поэтому уйти она не могла, а значит, и я не мог — ведь не брошу же я их с Сергеем.

Пока они все спорили, царь с Зимояром сражались. Но царь сражался не как положено царям. Я думал, у царя непременно должен быть меч. Сергей рассказывал мне истории о рыцарях, которые убивали чудищ. Он их слышал от матушки. А однажды настоящий рыцарь проезжал по нашей дороге. Я тогда пас коз и заметил его издали. Меч он при мне не доставал, но я все-таки прошел за ним следом сколько смог. Я порядочно шел, потому что рыцарь тащился еле-еле. У него был меч и доспехи, да еще двое пареньков вели сменную лошадь, да еще рядом шел навьюченный мул. Так я и узнал, каков из себя рыцарь. С тех пор я, бывало, сражался мечом, когда пас коз, — только не всамделишным мечом, конечно, а обычной палкой, которая была будто бы меч.

Вот я и думал, что царь — он как рыцарь, только доспех у него побогаче и меч побольше. А у этого царя вовсе не было никакого доспеха. На царе был алый бархатный плащ — ну да, богатый, но уже порванный, мокрый и подпаленный. И меча у царя не было. Он сражался голыми руками и все пытался словить Зимояра, а тот ускользал. Уж не знаю, как это у Зимояра получалось: ведь кажется — вот он, прямо тут стоит, царь хвать руками — а Зимояра и след простыл. А если царю под руку подворачивался стул или стол, или он дотрагивался до пола, начинало пахнуть костром. Царь отнимет руку — а на дереве жженое пятно, как ладонь. На его лицо я не мог долго смотреть: мне начинало казаться, что эта его горящая ладонь у меня прямо на сердце или в голове.

Да и не царь он никакой. Чернобог, вот он кто. Так его назвал Зимояр, и это прозвание какого-то чудища, вроде самого Зимояра. Плохо будет, если Зимояр победит, но и если Чернобог победит — тоже. Хорошо бы они тут дрались до скончания времен, ну или хотя бы чтобы мы все успели убежать. Но, кажется, Зимояр брал верх. Чернобог тоже чудище, но он внутри человека. Каждый раз, как Чернобог промахивался, Зимояр наносил ему удар, и царь уже с головы до пят залился кровью. Лицо у него сделалось жуткое, припухшее, и я вспомнил горячую кашу на папанином лице. Я не хотел смотреть на это лицо, но закрыть глаза не решался. Вдруг я глаза закрою, а Зимояр победит, пока я не смотрю. И тогда он убьет панову Мандельштам и панова Мандельштама. Не хочу я на это смотреть, но открыть глаза и увидеть, что они убитые, тоже не хочу. Не знаю, действует ли на него мое смотрение, но я решил, что буду смотреть.