Мы кружились, быстрее и быстрее, но я не уставал. Мужчины, что несли стулья, — те уставали, но их тут же сменяли другие, и жениха с невестой не переставали носить по кругу. Даже Сергей один раз нес стул, я видел, как он покинул хоровод, а после вернулся. Мы кружились, и нам не хотелось останавливаться. Мы все танцевали и танцевали под серым небом, и, наверное, танцевали бы до скончания веков, но небо вдруг начало темнеть.

Оно не так темнело, как на закате. Скорее как когда развиднеется в пасмурную зимнюю ночь. Облака расходились — мало-помалу, сперва в одном месте, потом в другом, — и каждое оставляло после себя черный кусок неба. Небо понемногу и вовсе расчистилось — большое ясное ночное небо. Мы танцевали под звездами, только не весенние это были звезды, а зимние, яркие, блещущие на чистом небе. А снег вокруг нас и листья белых деревьев сверкали им в ответ. Мы перестали танцевать, остановились и стали смотреть на звезды. И вот мы больше не снаружи, мы опять в доме, и все смеются и хлопают — потому что мы сумели спеть песню. Ни Зимояр, ни зима нам не помешали ее спеть.

И тут раздался звон, такой, что оглохнуть можно — все равно как церковный колокол прозвонил бы совсем рядом, прямо за дверью. И мы перестали смеяться. Это был колокол, возвещавший полночь. День пришел к концу, а с ним и песня. Музыка стихла. Свадьба закончилась, а Зимояр никак не уходил. Он не помешал нашей песне, но песня не прогнала его. Он стоял посреди комнаты и держал Мирьем за руку.

И он сказал ей:

— Идем, моя госпожа, танцы закончились.

Пока он говорил, все понемногу пятились от него подальше. Мы с Сергеем тоже хотели отойти потихоньку, но, когда мы попытались, Ванда не дала. Ванда схватила нас за руки, а сама ни с места.

Панова Мандельштам держала Мирьем за другую руку, крепко так держала и тоже как к полу приросла. Вцепилась в Мирьем и не отпускала, а панов Мандельштам держался за нее, и сама-то Мирьем не спешила вырывать у матери руку. Зимояр поглядел на них и нахмурился; от этого все его лицо и лоб стали как ледышки — острые, сверкающие. И он сказал:

— Отпустите ее, смертные, отпустите. Лишь одну ночь она выторговала у меня, чтобы потанцевать. Не удерживайте ее. Отныне она моя госпожа и больше не связана с солнечным миром.

Но панов Мандельштам не отпустил, и Панова Мандельштам тоже. Она глядела прямо на Зимояра — лицо у нее было белое, измученное — и ни слова не вымолвила в ответ, только головой легонько качнула. Король поднял руку, и Мирьем закричала:

— Нет!

Он попытался вырвать руку Мирьем у пановы Мандельштам, но та не отпускала, и тут большие двери снова распахнулись, да с таким грохотом, что все, кто стоял рядом, так и подпрыгнули или кинулись прочь. Створки со всей мочи ударили в стены.