Это походило на эпизод одного из тех душераздирающих кошмарных снов, которые он нередко видел. Усилие, требовавшееся для того, чтобы протащить одну ногу сквозь густой, как суп, воздух, было настолько изматывающим, что ему приходилось смотреть на заваленный обломками тротуар, чтобы убедиться в том, что он не просто дергается и потеет, стоя на одном месте.

Двухфутовый обломок металлической трубы свалился на асфальт перед ним и отскочил в сторону, изуродовав росший рядом куст, и Оззи смутно, как издалека, услышал звон падения. Возможно, он не полностью оглох. Он шел дальше, хотя легче ему отнюдь не становилось.

Квартира представляла собой пустую оболочку с покосившимися наружу стенами и полностью сорванной крышей. Там, где только что находилась кухня, вздымался язык пламени с ярд вышиной. Дверь соседней секции вроде бы уцелела, хотя стекол в окнах не осталось.

Оливер застыл на тротуаре, широко раскинув руки, а потом упал на колени, согнулся и то ли забился в конвульсиях, то ли его начало рвать. Оззи показалось, что мальчик принуждает себя к этому – хотя спазмы чуть ли не разрывали его ребра, – так человек может полосовать свою руку до мяса, чтобы избавиться от глубоко засевшей невыносимо болезненной занозы.

Мгновением позже быстро заморгал и протер глаза кулаками, думая, не мог ли удар автомобильной дверью вызвать у него сотрясение мозга, потому что в глазах у него начало двоиться – рядом со скорчившимся на тротуаре мальчиком, и частично накладываясь на него, появился полупрозрачный двойник.

А потом, хоть юный Оливер оставался в той же позе, двойник выпрямился, повернулся, сделал шаг и канул в невидимость.

Оззи было трудно дышать, и, с силой выдохнув, он понял, что из носа у него идет кровь. Вероятно, вся грудь рубашки уже была в крови.

Он в конце концов доковылял до Оливера, который теперь стоял на коленях выпрямившись. Оззи опустился на колени рядом с ним. Лицо мальчика раскраснелось и перекосилось от яростных рыданий, и когда Оззи обнял его, он прильнул к старику, как будто тот остался единственной живой душой на всем свете.

В общей прачечной многоквартирного дома на противоположной стороне Сан-авеню Диана привалилась к стиральной машине и стала ждать, пока хоть немного утихнут дыхание и сердцебиение.

Мощный удар, сотрясший землю под ногами, настолько напугал ее, что она не могла даже плакать, а в голове у нее непрерывно звучал вой, в котором повторялось одно-единственное слово: Ханс, Ханс, Ханс…

В конце концов она отдышалась, задышала через нос и выпрямилась. И, увидев перед собою стиральную машину, отыскала в кармане три четвертака, сунула их в щель в ручке машины и запустила ее.