– Господа игроки, прошу внимания, – сказал он, улыбаясь, но в его голосе отчетливо прозвучала столь суровая нота, что усталая ленивая болтовня сразу же стихла. – Завтра Святая пятница, и из почтения к этому дню игра будет продолжаться до трех часов пополудни. Поэтому, чтобы мы смогли уделить серьезной игре хоть немного времени, это судно отчалит в… в полдень. До того времени остается только шесть часов, поэтому вам имеет смысл взять номера здесь, в «Лейквью-лодж» и дать указания, чтобы вас разбудили вовремя.

Усталость гудела в артериях Крейна, как мощный наркотик, но названное время завершения игры показалось ему очень странным. На Святую пятницу, вспомнил он, учреждения, признающие христианские праздники, как раз закрываются с полудня до трех.

Если это и жест почтения, то странно извращенного.

Пляшущий на краю обрыва.

Тень громадного ковбоя из стали и неона, венчавшего фасад «Пионер-казино», на мгновение накрыла Донди Снейхивера, шаткой походкой ковылявшего сквозь все еще прохладный воздух по тротуару Фримонт-стрит. Он приостановился, чтобы, прищурившись, взглянуть на медленно помахивавшую рукой фигуру, и подумал о том, какой же именно персонаж могли изобразить в таком виде.

Искалеченная рука тянула его вперед, и он продолжал проталкиваться вслед за нею, преодолевая сопротивление утреннего воздуха.

Образы ждут, думал он, как затаившийся водоворот в ванне ждет, чтобы объявиться, когда кто-нибудь выдернет пробку. Так, если гора облаков в небе сделалась бы очень похожа на какую-нибудь громадную птицу, выжидающую в потенциальном состоянии, она, со временем, действительно станет этой птицей.

Птицы. На прошлой неделе был вороний глаз, но теперь храм Изиды взорван. Пришло время другой птицы, как говорят сны, розовой.

Во сне Снейхивер видел, как толстяк взрывает храм. Толстяк тоже обрел образ – превратился в гиганта, который сделался приземистым и круглым и утратил свой зеленый цвет, стал бородавчатым черным шаром в математическом поле, содержавшим все точки, которые никогда не станут бесконечными.

Но это был уже не толстяк. Толстяк был мертв, его граница сломалась, и точки вскоре рассыплются по пустыне и смогут стать бесконечными или не стать, как им заблагорассудится. Снейхивер гадал, долго ли еще он сам будет оставаться тем созданием, сходством с которым его столь властно наделили.

Пляшущий на краю обрыва, и собака, хватающая его за пятки.

Он ощущал свой потерянный палец; тот уехал далеко на юг, забрался высоко вверх и звенел от мощной гидроэлектрической энергии.