– Алло! – сказал он.

– «Ничтожный, можешь полюбить кого, – послышалось в телефоне, – кроме Меня лишь одного?»

Крейн узнал строки. Это было одно из любимых стихотворений Сьюзен – «Гончий пес небес» Томпсона.

И, конечно же, он сразу узнал голос.

«Это моя жена, – подумал он. – Мне не следует говорить с нею.

А почему бы и нет?

Потому что это не моя жена, – сказал он себе. – Неужто забыл? Это пьянство, это смерть или нечто, объединяющее и то, и другое. Поэтому мне нельзя даже говорить с нею. Но если это еще и она, еще и частица настоящей Сьюзен? Может быть, это действительно ее призрак, на который наслоилась вся эта дрянь?

И если даже это не она, что, если алкоголь способен создать ее убедительное подобие? Я ведь вполне могу умереть завтра, после того, как в третий раз не сработает мой дурацкий фокус, после того, как родной папаша вытряхнет меня из моего тела. Неужели мне нельзя хотя бы пару минут поговорить с этим созданием по телефону? Что плохого может случиться, если я просто выслушаю то, что оно мне скажет? Ведь не исключено, что я получу какую-нибудь необходимую всем нам информацию. И голос настолько похож на голос Сьюзен, и я так устал, что знаю, что способен убедить себя в том, что это Сьюзен. Если меня оставят в одиночестве».

– Секундочку, – сказал он, в конце концов, в трубку, и прикрыл микрофон ладонью. – Это личное, – обратился он к трем своим спутникам, – так что, если вы не против…

– Боже! – начал было Мавранос, – это не…

– Вы не против! – повторил Крейн.

– Я против, – сказала Диана, и ее голос сорвался. – Скотт, ради Бога…

– Ну, если мне нельзя даже… я только… – он тряхнул головой, как будто все должно быть ясно. – Черт возьми, просто выйдите ненадолго отсюда, ладно?