Титаны всегда отличались потрясающим вкусом, но только не тогда, когда дело касалось вина. Уж в чем, в чем, а в этом они оказались полными профанами. И сердце, наблюдавшее за ними, уже хотело сказать…

Да, да, «наблюдавшее». Как сердце может наблюдать, ведь у него нет глаз? Да что вы прицепились, может, и все тут! Это ведь было непростое сердце.

Итак, сердце, наблюдавшее за ними, уже хотело сказать, что они должны были подать к такому изысканному блюду как минимум сладковатое Château d’Yquem, но потом вспомнило, что у него отныне нет языка, гортани, связок, физического воплощения – словом, ничего, благодаря чему оно могло бы говорить. От всего перечисленного осталось только кровоточащее сердце на полочке у Кроноса. Ну хоть на шкатулку с самоцветами этот зануда не поскупился. Существо, которому раньше принадлежало сердце, любило яркие, эксцентричные, незаурядные вещи. А когда вещь хранит в себе свежее, еще дымящееся сердце самого хаоса, она автоматически становится незаурядной.

Титаны ели его плоть. Они шевелили челюстями, а сердце чувствовало их трепет и сильнейшее удовольствие на кончиках языков. Для них это был ритуал. Священнодействие.

Да уж, приятного мало, размышляло сердце, глядя, как Кронос отправляет в рот кусочек розового мяса с кровавой прослойкой и аккуратно прижимает к губам салфетку, стирая соус с уголков губ. В другой день оно, возможно, отдало бы должное мастерству повара, но сейчас его обуревала сильнейшая боль. Конечно, боги знают о временности любой агонии и безграничности того, что никто не сможет у них забрать, но это не сильно помогает пережить потрясение.

В конце концов, раньше существо, которому принадлежало сердце, было везде и всюду побеждало. Орды его менад с тирсами и буйные оравы сатиров вгоняли в ужас царей и воинов.

Покоритель стран и основатель городов, которого теперь едят на ужин… Есть от чего прийти в отчаяние. За такую историю не возьмется даже этот слепой плагиатор Гомер!

Сердце вздохнуло и не без удовольствия обнаружило, что оно все-таки не утратило дар речи.

– И давно тебя из палаты выпустили, Кронос? – ехидно поинтересовалось оно. – Или у Зевса внезапно взыграли сыновние чувства?

Кронос, не глядя, захлопнул крышку шкатулки, и сердце погрузилось в темноту, ощущая только воздух, который напитался его кровью. В этом было что-то отравляющее и горькое, но в то же время мучительно-приятное.

Оно не знало, сколько времени прошло. Секунды? Века? Боль отсутствующего тела чуточку поутихла.

По крышке шкатулки постучали.

– Войдите, – бодро отозвалось сердце, и его импровизированная тюрьма открылась.