Чем ниже они спускались, тем жара становилась сильнее, и знойное марево, напоминающее рябь, повисло над землей. Раздраженный Эймерик думал только о том, сумеет ли избавиться от этого болтуна, приехав в город, как вдруг разговор принял неожиданный оборот.
– Теперь вы понимаете, почему я презираю компанию дворян и предпочитаю общаться с сомнительными личностями вроде капитана де Морлюкса. У дворян кровь как вода. Кстати, вы видели мою дочь, похожую на паука…
– Вашу дочь? – встревожась, переспросил Эймерик.
– Да, эту уродину по имени Софи. Не отрицайте. Я знаю, что вчера вы заходили к ней в комнату. У моей крепости есть глаза и уши. И как она вам?
– Только по настоянию сеньора Пикье…
– О, этот бездарь! – перебил сеньор де Монфор, в очередной раз расхохотавшись. – Однако он довольно полезный. Умеет вести счета. Но лучше скажите о моей так называемой дочери.
Уже во второй раз за несколько часов ситуация выходила из-под контроля Эймерика. Он понимал, что нельзя давать другим вести игру и позволять застать себя врасплох.
– Почему «так называемой»?
– Потому что она совсем на меня не похожа! – Граф громко выругался. – А если уж и искать сходства, то с этим привидением, ее матерью. Но вы мне так и не ответили. Что вы о ней думаете?
– У нее опасные мысли, – осторожно заметил Эймерик.
– Мысли? Мысли могут быть только у думающего существа. А не у лягушонка. – Граф придержал коня и внимательно посмотрел на инквизитора. – Я знаю, что все считают ее ведьмой. Это позорит мое имя. Вы могли бы избавить меня от нее? Аккуратно, не привлекая внимания.
– Сеньор граф, я – не убийца, – Эймерик оцепенел.
– О, я не это имел в виду. Думал, может, где-нибудь подальше отсюда устроить суд, который вынесет ей приговор, не вовлекая в процесс меня. Точнее, я хочу быть свободен от любых обвинений. Мне кажется это вполне возможным, учитывая, скольким Церковь обязана Монфорам.
Эймерик почувствовал, как в нем закипает ярость, но сдержался. Более того – заговорил спокойно и размеренно, а в его голосе явно послышались льстивые нотки.
– Поддержка, которую вы оказываете Церкви, неоценима. Если появится необходимость в жестком решении, мы попросим вашего совета. Но сейчас у меня нет права предъявлять вашей дочери обвинение в чем-либо, тем более в колдовстве, несмотря на ее неосторожные слова.
Граф был явно доволен таким ответом. А инквизитор, как всегда, наслаждался тем, что, думая одно, а говоря другое, сумел заставить собеседника поверить в свою искренность.
На какое-то время сеньор де Монфор стал менее разговорчивым – может, разомлел от жары, а может, выяснил, что хотел. Эймерик рассказал о маленьком Раймоне, пытаясь понять, знает ли граф, чей это сын, и известно ли ему о том, какие узы связывают его дочь с сеньором Пикье. Однако, сделав несколько намеков, решил, что нет.
Внезапно среди полей марены и шафрана появился Кастр, как далекая красная полоса, обожженная солнцем. Только тогда граф нарушил свое молчание.
– Отец Жоссеран – странный человек. Вы знакомы? – спросил он, вытирая струившийся по лицу пот.
– Нет.
– Не будь он священником, я бы назвал его сумасшедшим. Но все равно он куда менее опасен, чем его брат Ги, не скрывающий симпатию к англичанам. Если бы солдаты Эдуарда дошли до наших мест, Ги сразу перешел бы на их сторону и выступил против меня.
– Вы очень спокойно об этом говорите.
– А что тут такого? Побеждает тот, кто сильнее. Пока не доказано иное, самый сильный здесь я. И старик Ги это прекрасно знает.
Когда граф, инквизитор и охрана проезжали по мосту через Агут, дежурившие на нем солдаты вскочили и выстроились у перил. Монфор обменялся парой слов с капитаном гарнизона, поинтересовавшись, как идет взимание пошлины за проезд, а потом направился в город. Эймерик последовал за ним.
На улице, ведущей к аббатству Святого Бенедикта, всадники наткнулись на толпу людей. Заметив графа, некоторые поспешили удалиться, а уходя, то и дело оборачивались, словно боялись удара сзади. Но большинство собравшихся не обратили на Монфора и Эймерика никакого внимания. Они были увлечены речью глашатая, стоявшего в середине толпы, и время от времени перебивали его гневными восклицаниями:
– Будь проклят этот доминиканец!
– Почему бы не сжечь ведьму, а добрых людей оставить в покое?
– Убийцы – Монфоры. Они думают, что мы этого не знаем?
Кивнув графу и обнажив мечи, стражники направили коней прямо в толпу. Короткое изумление – и люди бросились врассыпную, толкая друг друга. Один споткнулся, другой потерял шляпу.
– Священник! – крикнул кто-то. – С каких это пор кровосмешение больше не грех?
Эймерик разглядывал убегавших. На мгновение встретился глазами с молодым человеком, который в первый приезд инквизитора в Кастре говорил: «Да здравствуют
Посреди улицы остался один глашатай, пожилой мужчина с перекинутым через плечо небольшим барабаном и красно-белым пером на широкополой шляпе.
– Что ты тут делаешь? – спросил граф, подходя ближе.
– Читаю указ по распоряжению сеньора д’Арманьяка.
– Наверное, тот, который я ему послал, – заметил Эймерик.
– Прочти нам, – приказал граф.
Старик развернул листок и начал громоподобным голосом, как будто вокруг все еще стояла толпа.
– Мы, Николас Эймерик, по милости Божией инквизитор еретических грехов и представитель апостольской власти, призываем вас, жителей Кастра, во имя Святой Троицы, избавиться от зла, которое укоренилось в этом городе и стало причиной скорби и кровопролития по вине дьявольских наклонностей нескольких извращенных людей. Поэтому приказываем сообщить нам, нашим братьям или епископу, имена тех, кто словами или действиями проявил враждебность к святой Римско-апостольской католической церкви, нарушил ее учение или совершил преступления против Господа и против людей. Имя того, кто подчинится и выполнит свой долг, останется в тайне. А уклонившиеся будут признаны виновными в том же грехе, что и преступники, будут так же судимы и подвергнутся такому же наказанию. Писано в Кастре 13 июля 1358 года, на седьмом году понтификата папы Иннокентия.
– Вам стоило пообещать денежное вознаграждение, – заметил граф. – Это город купцов.
– Посмотрим, кто победит, купцы или Церковь, – сухо ответил Эймерик.
Тем временем они подошли к аббатству. Небольшой клочок земли перед воротами был вымощен камнем. Высокие стены внушительного строения покрывала красная пыль. Среди вершин дубов – по всей видимости, внутри аббатства находился большой внутренний двор, – возвышалась колокольня, квадратная в основании, высокая и изящная. Прочные ворота на многочисленных входах, кроме тех, которые, скорее всего, вели к конюшне, были закрыты. Бенедиктинцы явно не хотели, чтобы внутрь заглядывали любопытные.
Главный вход, тоже запертый на несколько засовов, располагался под огромной аркой с толстой решеткой. Сбоку стояла сторожевая будка. Туда и направился граф, передав своего коня и лошадь Эймерика страже.
Гостей встретил очень церемонный молодой высокий монах и провел через маленькую дверцу за будкой прямо во двор аббатства.
– Настоятель сейчас в гостевом доме, если пожелаете, мы пройдем туда.
– Казначей здесь? – спросил граф.
– Отец Теодор? Скорее всего, в главном зале монастыря.
– Давайте отведем отца Николаса к аббату, а потом вы проводите меня к отцу Теодору.
Когда они шли по двору, где раскидистые деревья дарили тень и прохладу, Эймерик заметил, что у молодого бенедиктинца не было тонзуры, как предписывается его орденом. А ряса казалась шелковой и мягко шуршала при каждом движении.
Под вековым дубом перед внутренним двориком, у входа в центральную часть аббатства, стояли человек десять юношей в синем и красном светском платье. Они оживленно болтали между собой и то и дело смеялись.
– Вы даете кров светским? – с любопытством спросил Эймерик.
– Нет, что вы, – улыбнулся бенедиктинец. – У нас вообще нет места, где можно разместить странников, и дома призрения тоже нет. Это слуги.
– Как у вас их много.
– По пятеро на монаха, – пошутил граф. – А уж сколько служанок, – и расхохотался.
Бенедиктинец бросил на него укоризненный взгляд, но отвечать не стал. Эймерик тоже промолчал, лишь нахмурился.
Гостевой дом представлял собой невысокое здание, притулившееся к западной стене аббатства. За большой входной дверью тянулся длинный коридор, где через равные промежутки стояли мраморные скамейки. Стены были расписаны фресками из жизни святого Бенедикта, сделанными талантливой рукой, но уже чуть-чуть поблекшими.
– Вот аббат, – юноша показал на босого старика в поношенной рясе, перед которым на скамейке лежало несколько увесистых томов. Его лицо с тонкими чертами окаймляла очень длинная седая шевелюра и не менее длинная борода. На носу аббата блестели две линзы в деревянном каркасе, заканчивающемся за ушами. Эймерик видел такую диковину только при дворе Арагона пару лет назад.
– Отец Жоссеран, я привел вам гостя. Это известный Николас Эймерик, инквизитор. Вы о нем слышали, – скороговоркой выпалил Монфор, словно ему не терпелось побыстрее откланяться.
– О, доминиканец! – вскричал аббат, и улыбка озарила его лицо. – Но я не вижу змеи.
– Какой змеи? – изумился Эймерик.