– Вовсе нет.
– …и Наоко, с которой вы всегда прекрасно ладили, не пришла сегодня причесать тебя.
Англичанка наступила на больную мозоль. Продуманная тактика, чтобы выбить почву перед важным испытанием?
– И что? – рявкнула я. – Только не говори, что пришла помочь мне с прической?
– Именно!
Ее теплая улыбка лишила меня дара речи. Мне вдруг стало стыдно за свою грубость.
– Я, конечно, не такая мастерица, как наша неулыбчивая гейша, но с шиньоном справлюсь без труда. И, в свою очередь, не отказалась бы от твоей помощи, чтобы привести в порядок мою копну.
Она показала на свою непослушную шевелюру. Я кивнула, приглашая ее войти.
Поппи взяла щетку и начала приглаживать мои седые локоны, продолжая разговор:
– Сегодня наш альянс может выйти за рамки шпилек для волос, если в ораторском поединке объединим усилия против пернатой выскочки. Мы без труда потопим красотку, ведь красноречие – ее слабое место. А завтра встретимся в состязании по боевым искусствам. Если мне придется проиграть, то предпочту, чтобы моей соперницей была ты. Победа Плюминьи в «Глотке Короля» вызовет у меня рвотный рефлекс. Я охотнее смирюсь с твоим успехом.
В отражении зеркала я видела лихорадочный блеск в глазах девушки. Слабая улыбка на бескровном лице говорила о тяжелой болезни.
– По рукам! – не задумываясь, согласилась я.
* * *
– Поторопимся! – призвала мадам де Шантильи, возглавляя шествие по главной лестнице.
Она пришла за нами вскоре после того, как прозвучал набат.
Эленаис, прекрасная, как никогда, шла впереди. Перья в ее прическе а-ля «Юрлю-берлю» вздрагивали при каждом шаге. За девушкой следовали мы с Поппи.
Парадную двустворчатую дверь театра украшали позолоченные скульптуры в виде двух масок с полыми глазницами. Справа – смех комедии, слева – плач трагедии.
– Девушки, не забывайте сохранять дружелюбное выражение лица, – напутствовала нас мадам де Шантильи. – Колкости превращаются в оружие, если их произносят с улыбкой.
Швейцарские гвардейцы открыли двери, и я впервые попала в театр «Гранд Экюри» – довольно тесное помещение. Вычурная лепнина на стенах и тяжелый красный бархат занавеса еще больше уменьшали пространство. Сидя лицом к сцене, в полумраке шуршали зрители. В зале, тесно заставленном банкетками, как мне показалось, толпилось столько же придворных, сколько накануне в огромном амфитеатре вокруг манежа.
Де Шантильи присела в изящном реверансе перед благородной дамой с высоченной прической, сидевшей в центре первого ряда. Принцессой дез Урсен.
Если Мелак выглядел скорее мумией, чем бессмертным, то принцесса дез Урсен скорее смертной, чем вампиршей.
Мне даже показалось, что на ее лебединой шее пульсировала вена, что, конечно, было невозможно. Кожа, гладкая и безупречная, как у всех повелителей ночи, обладала той розоватой свежестью, которая бывает только у живых. Мастерство макияжа? Трудно сказать. Красота принцессы была столь же яркой, сколько и нежной.
Вероятно, долгая дипломатическая карьера научила ее улыбаться любезно, не обнажая кончиков клыков…
– Дамы, порадуйте нас сегодня своим остроумием! – грациозно приветствовала она нас.
Мы взошли по ступенькам, ведущим к театральным подмосткам. Со сцены лица зрителей слились в одну сплошную массу. Только их сияющие глаза отражали блеск сцены.
Александр тоже среди них?
От мысли, что он может тайком наблюдать за мной, как хищник, скрывающийся в тени, я почувствовала себя не в своей тарелке.
Раздались три удара палкой: сигнал к началу военных действий.
Поппи решительно атаковала Эленаис, обстреляв стихотворными строчками, которые мы подготовили заранее:
Восторженные возгласы эхом разнеслись по аплодирующему залу. Нападать на Эленаис за недавно пожалованное ее предкам дворянство – подло. Но именно подобная подлость очаровывала Двор. А самое главное – родословная была больным местом зазнайки. То, что больше всего задевало ее самолюбие.
Я подхватила строчку Поппи, повысив голос так, чтобы все могли меня услышать. И произнесла следующее восьмисложное стихотворение:
И снова одобрительные крики пронеслись по рядам, в то время как идеальные черты Эленаис потемнели под прической, украшенной перьями. Я ждала момента, когда девушка, заикаясь, начнет тонуть на глазах у пышного собрания. Но прекрасно выстроенные слова, которые вылетели из ее тщательно накрашенных уст, застали меня врасплох:
Она резко повернулась ко мне:
Я похолодела от ужаса. Ручеек пота заструился по спине. Истошный голос в голове завопил: «
– Я… я не понимаю, что вы имеете в виду, – смешалась я, неудержимо теряя баллы.
– Вы не баронесса Гастефриш, вот что я имею в виду, – хладнокровно нанесла сокрушительный удар Эленаис.
– Вы ошибаетесь, я – баронесса Гастефриш! – Мой голос перешел на крик. – Как мой отец и все мои предки! Мои… мои дворянские бумаги тому доказательство!
Прекрасная Дез Урсен молча рассматривала нас из первого ряда. Рядом с ней мадам де Шантильи неодобрительно закатила большие глаза: светская беседа и крик – несовместимые понятия.
Не теряя дьявольского самообладания, Эленаис перешла к новой атаке:
Стало трудно дышать, голова закружилась…
В панике, загнанная в угол, я инстинктивно искала глазами выход из маленького театра. Я больше не Диана – гордая баронесса, претендующая на «Глоток Короля». Я – Жанна, дикарка из леса. Сегодня из зала на меня смотрели голодные звери, пожирая расширенными зрачками. Не в силах больше оставаться на сцене, на непослушных ногах я двинулась за кулисы под возмущенные возгласы придворных и ультимативное предупреждение де Шантильи:
– Диана! Это недопустимо! Напоминаю: если участник покидает сцену в разгар поединка, его автоматически дисквалифицируют!
С противоположного конца сцены Эленаис направила на меня наманикюренный указательный палец, как бы обвиняя:
Я застыла на краю сцены, в голове раздался колокольный звон последнего слова, произнесенного соперницей.
– Мой отец заплатил адвокатам, чтобы они провели обширное исследование в архивах дворянства по поводу этой подопечной Короля, появившейся из ниоткуда, – злорадствовала Эленаис, мгновенно забыв о стихотворных строчках, чтобы свободно выплеснуть яд. Она обратилась к зрителям: – Я получила результаты исследований через ворона. Оказалось, что Гастефриши
Я почти задохнулась в тесном корсете, наполовину нырнув в тень кулис. Факт, что старикашка Гонтран де Гастефриш сам себе присвоил высокий титул, совсем не удивил. Старый павлин! Облегчение от того, что моя истинная личность осталась в тайне, сменилось стыдом за то, что я растерялась перед собравшимися.
Я высмеяла недавно приобретенное дворянство Эленаис. Она ответила тем же, очернив фамилию Гастефриш. Я выставила себя на посмешище, а она отныне неприкосновенна.
Чувство непоправимой ошибки нависло грозовой тучей. Неужели я потерпела фиаско?
Не только Тристан, но и я никогда не доберусь до «Глотка Короля».
Моя семья никогда не будет отомщена.
И тирания будет продолжаться веками.
Если только…
Внезапно меня озарило:
– Возможно, я солгала о титуле. Но сделала это непреднамеренно, а по неведению. Я понятия не имела, что всего лишь баннерета, а не баронесса. Имею смелость предположить, что в этих стенах происходят злодеяния куда серьезнее.
Я вернулась на середину сцены и под лучами огней приблизилась к Поппи.
– …Леди Каслклифф хотела бы, чтобы Двор верил в то, что она здоровая молодая девушка. Но легкие ее прогнили до основания. Среди нас есть и такие, кто сознательно лжет каждый день, под носом у придворных и учеников…
Щедро нарумяненное лицо Поппи побледнело, как никогда:
– Диана! – охнула она. – Ты дрянь!
В моих глазах защипало. Они наполнились слезами, словно желали размыть образ стоящей напротив девушки, скрыть его от меня. Ведь ее лицо сейчас – отражение моего гнусного предательства.
С тяжелым сердцем я обратилась к министру в первом ряду:
– Туберкулез в финальной стадии. Неужели такие люди будут служить Королю, мадам дез Урсен?
– У… уверяю вас, моя болезнь не настолько запущена… – залепетала несчастная Поппи, в свою очередь обращаясь к принцессе.
Перед глазами разворачивалась настоящая драма: девушка цеплялась за мечты об Америке и за единственное лекарство, которое могло спасти ей жизнь. Только дело в том, что смерть тирана, угнетающего миллионы подданных, важнее жизни одного человека!
Внезапно воодушевившись жестокостью и злобой, испугавшими меня саму, я добила Поппи импровизированным четверостишием:
Это невыносимо даже для стойкой англичанки. Оглушенная моей подлостью, она задохнулась и зашлась в приступе кашля. Акустика небольшого помещения эхом отразила отхаркивающие звуки девушки и злые возгласы придворных. Поппи судорожно потянулась в карман за платком, но не успела поднести его ко рту: на корсет выплеснулся большой сгусток крови, превратив кремовые розы тафты в пунцовые маки.