Вперед.

Я попадаю в длинный коридор, наполненный темнотой – густой, черной, из тех, в каких разводят растения, детей или плесень. Джунгли. Когда-то они существовали на земле, и клуб обращается к утраченной мечте, которой мы никогда не познаем, – с пальмовыми ветвями, вазонами, полными кисловато благоухающих орхидей, благодаря генной инженерии переливающихся всеми цветами радуги во мраке. Растениями, выращенными на трупах, как я теперь знаю.

Вперед.

Атмосферу оживляют насекомые и мелкая живность, издающая хриплые звуки и беспорядочно выпрыгивающая у меня из-под ног. Кажется, это лягушки, но не тускло-зеленые существа из учебников: эти неоново светятся и прилипают к любой поверхности. Повсюду благородные в облегающих кожаных жакетах и корсетах. На голографических турнюрах и пелеринах вспыхивают порхающие бабочки, океанские волны, цветы. На лицах маски шутов, горничных и чумных врачей, маски из отполированного белого дерева, и они глазеют на меня.

Точнее, некоторые глазеют. А большинство… наслаждается. Эти корчи, характерные для любого борделя, эти будто налитые молоком глаза тех, кто вдыхает пыль, – все то же, что и в Нижнем районе, только с брендами и следами пластических операций вместо болячек и тряпья. Вышибалы не столько вышибалы, сколько плохо замаскировавшиеся стражники в неформальной одежде. Музыка слышится тем громче, чем ближе я к центру клуба, охрана, встрепенувшись при моем приближении, преграждает дорогу к двери.

– Прочь, – командую я. Ритм неутомимо ускоряется в темноте. Пистолеты и твердосветные кинжалы в ножнах поблескивают, поблескивают глаза, направленные на меня, но потом один из охранников толкает в бок другого. Они расступаются.

Клуб – громадная пещера черного стекла, словно высеченная из искусственных джунглей; в нем три яруса, три сверкающих лестничных клетки. В центре сцена, металлическое дерево на которой обросло мандолинами, флейтами и барабанами, и диджей у светодиодных корней искусно выстраивает порядок их звучания. Стробоскопы пульсируют всевозможными цветами, искажая сияние жасминовых лоз и банановых деревьев. Животные, названий которых я не знаю, сидят на плечах у благородных – обезьянки в золотой чешуе, попугаи леденцовых цветов. И толпа. Господи, толпа.

Толпу зрителей на турнире я никогда не вижу, только слышу, а они видят меня как голограмму, спроецированную в центр аренды. Я захожу в ангар Литруа, сажусь верхом, принимаю душ после поединка, прокладываю путь к Дравику через скопление репортеров. А здесь я вижу настоящую толпу, реальную, живую, и эта толпа сходит с ума на танцполе под режущую уши музыку.