Разрушитель Небес в ответ посылает мне кое-что – воспоминания о космосе. Не о пустой черноте, а о пространстве, полном фиолетового свечения, с газом и звездами, скопившимися вокруг раскаленного белого ядра, и я смутно сознаю, что это туманность. Значит, вот что Разрушитель Небес считает домом?

«идти внутрь?» – спрашивает он.

внутрь, соглашаюсь я.

Все замирает, а я двигаюсь. Или мы двигаемся. Мы перемещаемся вместе, и это такое же предельно реальное ощущение, как стремительное падение в момент перехода ко сну, только следуем мы по ярко-зеленой линии. Мы проносимся через похожий на пещеру бункер, вверх по лестнице и мимо кухни, и еще сотни линий расходятся вокруг нас – зеленые вены в потолке, в стенах, они узловатой паутиной достигают крыши и уходят в землю, и я вдруг понимаю, что это: системы жизнеобеспечения особняка. Сам особняк темный и размытый, если не считать этой зеленой сети, но я сосредотачиваюсь на мыслях о картинах. О кроватях. Об окнах. О мягкости простыней, о грубости холста, на который нанесена краска, и наконец, изо всех сил, – на мыслях о холодном прозрачном оконном стекле.

пройди через него.

Разрушитель Небес пытается, и у меня екает в животе, когда он бросается вперед, а мою кожу обжигает горячая завеса оранжевого света, вспыхивающего перед оконной рамой.

«не могу», – грустно говорит он.

можешь. я в тебя верю.

«верю?»

Я замираю. Я никогда не верила в него и не доверяла ему, ведь так? Изуродовала его в бою с Ольриком, пренебрегая его чувствами. И вообще, кому я когда-нибудь доверяла?

друг, говорю я и вспоминаю Джерию, те ночи, когда она стучалась ко мне и спрашивала, все ли со мной хорошо, даже если я прогоняла ее. В памяти возникают Ракс и Мирей – эти двое помогли мне уйти с пресс-конференции. Не друзья, но… я им благодарна. Даже Дравик появляется в моих воспоминаниях – тот Дравик, который тренировал меня, а не тот, который теперь избегает любых моих вопросов.

На этот раз я намеренно открываю свою память, и Разрушитель Небес смотрит. Впитывает. При просмотре чувство меняется – одиночество. Глубокое, непроглядное одиночество, которое в седле длится вечно, но что-то мерцает на самом дне – слово «друг». Его идея-побуждение-суть, грубо обработанный смысл, который я пытаюсь ухватить, начинает проясняться, и боевой жеребец радостно вызванивает: